Взглянув на ее обнаженную фигуру, Николас решил, что ей не больше двадцати лет. Она была хорошо сложена, но нижнюю часть ее спины и верх ягодиц крест-накрест пересекали шрамы.

— Откуда это? — спросил Николас, легонько коснувшись рубцов. — И заметив, что девушка смутилась, сделал предостерегающий жест:

— Если вам неприятно об этом вспоминать, не рассказывайте.

Она тихо выдохнула:

— Это было проявление... не знаю, как это назвать...

— Жестокости?

— Страсти.

Николас на мгновение задумался, потом спросил:

— Это было сделано намеренно?

— Да. Любовником. Вы меня осуждаете, Чы Гото?

— Пожалуй, нет. Вы очень убедительно изображали мужчину. Теперь я вижу, что вы настоящая женщина, и могу восхищаться вами.

На лице Бэй снова появилась улыбка, глаза же оставались печальными. Заглянув в них, Николас понял, что многое в жизни эта девушка узнала слишком рано и далеко не с лучшей стороны.

— Вы сами позволили своему любовнику истязать вас? — спросил он.

— Если я отвечу «да», вы меня не поймете Но боль эта доказала мне тогда, что я действительно существую, что еще жива...

Ответ Бэй поразил Николаса. Девушке едва исполнилось двадцать, а она уже нуждалась в столь ужасных средствах, чтобы чувствовать себя живым человеком, способным любить и помнить... На его глазах чуть было не выступили слезы, но он усилием воли сдержал их, так как знал, что любое проявление жалости приведет ее в ярость.

Они просушили одежду на каком-то странном приспособлении, похожем на плиту, на котором много лет назад вьетконговцы готовили пищу. Сложная система дымоходов выводила дым на поверхность далеко от того места, где находились тоннели. Материал для растопки и дрова были в изобилии, и, к счастью, зажигалка Бэй не испортилась оттого, что побывала в воде.

Они долго сидели на корточках нагишом в темноте, наконец Николас спросил.

— Почему ты привела меня именно сюда?

— Это место находится на полпути.

— Между чем и чем?

— Между Сайгоном и местом... о котором тебе не обязательно знать. Абраманов поставил условие: встреча должна состояться именно здесь.

— Это и есть тот самый человек, который работал на Винсента Тиня и тайно сконструировал компьютер на основе украденной микросхемы нейронной сети?

Бэй пошевелила горящие дрова обуглившейся палкой и ответила:

— Абраманов — единственный человек в радиусе пяти тысяч миль, который мог бы это сделать.

Николас внимательно посмотрел на девушку:

— Ты что-то темнишь. Это действительно сделал Абраманов, да или нет?

Она ответила спокойно, но таким тоном, как будто он подлег к ней раскаленные щипцы.

— Не спрашивайте меня, пожалуйста.

— Но почему?

Бэй закрыла глаза, и ему показалось, что она плачет.

— Я хочу вам все рассказать, но знаю, что вы мне не поверите, — проговорила она и вытерла глаза тыльной стороной руки.

— Попробуй.

Девушка снова язвительно улыбнулась:

— Но вы мне по-прежнему не доверяете. Однажды моя мать сказала, что самая большая ошибка, которую может совершить человек, — это сообщить кому-нибудь то, чего он не хочет слышать.

— Я выслушаю все, что бы ты мне ни рассказала.

Девушка встала, юркнула куда-то в темноту и вскоре возвратилась назад с американской каской, наполненной водой, поставила каску на плиту и, усевшись на корточки, продолжила:

— Ваш друг Винсент Тинь часто приходил сюда.