Лаборант-инспектор сидел как второкурсник-отличник, было видно, что он одновременно боится позволить себе лишнее и не получить требуемое.

— Хорошо. А что же «она»?

Иван Платонович сделал широкий жест рукой, в стиле «танцуют все».

— С «ней» я решил вообще не связываться. Бумажки ваши можете забрать, — и протянул молодому человеку синий конверт. Тот осторожно взял его, извлек из него пластиковую пластинку и вставил в прорезь в боку быстрого «читателя».

— Там что-то не так? Я сейчас.

Дорогая Катя!

Вот и собралась написать тебе письмо. У нас теперь не так весело. Мы по-прежнему собираемся за водокачкой, где большое дерево, ты знаешь. Но кто-то порезал качели, и мы просто сидим на бревнах, что у стены. Это не так весело, когда качались и играли в «кто дальше прыгнет на песок». Мальчишки теперь все курят. Я решила, что курить не буду ни за что, все равно мама узнает. Только один раз попробовала. Ничего хорошего, только щипало язык. Мальчишки, особенно Женька, стали прям какие-то дураки, садятся на бревне поближе и обнимаются. Раньше мы сидели долго, они курили и плевались, а только потом начинали распускать руки, и я сразу уходила. А теперь темнеет быстро, и уходить сразу неудобно. Посижу немножко и тихонечко так ухожу, как будто мне надо, а как зашла за водокачку и — нет меня. Хватились, а поздно.

В школе новая химоза.

Твоя подруга Люба.

Катенька, ты меня еще не забыла?

Кроме тебя у меня нет другой подруги, и я это поняла. Мы поехали на соревнования в школу-интернат в Козловск. Сначала все было хорошо, линейка, цветы даже вручили нашей кобре Маргарите. Потом в столовой покормили, у них своя столовая, все берешь сам, обычное самообслуживание, но они называют это «шведский стол», «а семья у вас не шведская?» — спросила Метервелиха, она у нас ядро толкает, а иногда что-нибудь как сморозит. Да ты ее знаешь, у нее сестра в промкомбинате работает. Хохоту было. Это только потом я поняла, что смех этот не к добру. Соревнования прошли быстро, я заняла третье место из четырех у нас в эстафете. Поселили нашу всю команду и Метервелиху в одной комнате, пять коек, ужас, как они там живут целый год! Только мы себя в порядок начали приводить, а в коридоре уже гуд, и стук в дверь. Входят с «огнетушителями» штук шесть здешних пацанов. Прыщавые да наглые. Вино на стол, и ржать! Все-таки в интернатских всегда много дебильства. Целыми стаканами так в рот и льют. Потом самый прыщавый, ихний стайер Сева встал и кричит: «Темнота — друг молодежи!» и свет вырубил. И ко мне тут же присоседился тихий парень такой, щеки красные, а лба нет. Тоже толкатель. Думаю, дуй к своей Метервелихе. Вцепился — не вырвешься. Но вырвалась в коридор, а там ведь не сильно лучше. Интернатские тучами, кто курит, кто блюет. И толкач мой уже из комнаты обезьяной таким из комнаты выбирается. Но тут быстро мысль пришла. В соседней комнате физрук наш, Анатолий Савич, поселился. Я стучать. А что сказать, когда откроет? Ничего слава те говорить не пришлось, дверка приотворилась, и вижу, Саввич уже спит головой на столе. Я нырк внутрь и давай громко, так чтобы в коридоре слыхать было речь про спорт. А что, Анатолий Савич, если мне на метания перейти? И так, поверишь, два часа. А толкач мой под дверью сопит, а Сева как в туалет выбегает, каждый раз поет в замочную скважину: «Кто тут играет за «Динамо»? Представляешь, что пережить пришлось. Что у тебя новенького? А физрука утром забрали в больницу, он же старенький, с сердцем оказался. С наступающим тебя и всех благ.

Если еще меня помнишь, Люба.

Катя, миленькая, здравствуй!

Извини, что не писала, все соберусь написать, и все какие-нибудь неприятности.