Катя, миленькая, здравствуй!

Извини, что не писала, все соберусь написать, и все какие-нибудь неприятности. Провожали мы тут в армию Валика Шендакова. Народу — вся квартира, и еще из горлышка ребята пили на лестнице. Сначала салаты ели, тосты говорили. Мать плакала, а отец с медалями, хороший такой, на одной ноге. А с Валиком был еще парень, тоже в армию. Валика провожала Маринка-Набойка, ты ее, наверно, помнишь, у нее брата чуть не посадили за танцы, когда драка была. А у друга Валика как бы совсем на этот вечер нет никакой девушки. Он говорит, давай понарошку ты будешь. Я рядом с Набойкой сидела. Мне-то как бы что! Давай, говорю. Но только строго понарошку. Парень этот — Гена, все портвейну мне подливал, хотя я и не пила совсем почти, и все на Маринку хвалился. Говорил, вот настоящая боевая подруга, говорит, что ждать будет и дождется. А потом все перепились, конечно. Я выхожу из-за стола тихонько, и незаметно так к выходу, к выходу, а Гена этот за мной. Говорит, Маринка с Валиком уже нашли друг друга на диване, так что же мы теперь будем делать? На что намекает, понятно, и как мне быть? Пускаюсь на хитрость. Говорю, что «мне надо», а туалет у ихнего барака на улице. Хорошо, остался ждать. Я дверью хлопнула, а сама по дорожке прямо к дому, только зацепилась за тачку с битым стеклом. Ночь. Громко. Слышу — за мной погоня. Да не один почему-то. Думаю, не успеть, и в кусты. Пробегают мимо. Сижу. Слышу в той стороне где пробежали голоса. Потом идут обратно. Ругаются. Такие грязные личности оказались. И все трое недовольны, не только Гена. Оказалось, что на тропинке они отца моего встретили, как будто он встречать меня вышел специально. Представляешь, как непросто у нас жить девушке. Как ты? Ты пиши. У нас вернулся из больницы физрук, говорят, ему больше совсем нельзя пить.

Целую, Л.

Лаборант-инспектор снова снял с глаз устройство.

— Извините, Иван Платонович, но я не понимаю, в чем дело. Не будете же вы утверждать, что мало материала! Тут ведь еще какие-то записки, школьное сочинение, чуть ли не целиком, «Как я провела лето». Я…

— Да, успокойтесь, все нормально, всего хватает. Дело в другом — не мое. Вспомните, я ведь всегда от женщин отказывался. Или почти всегда. Вспомните!

— Я на этой должности всего месяц.

— Неважно, можно же проверить. Это ведь жуть с ружьем — «элементарный женский характер», врагу не пожелаешь. Женская душа для нашего брата, и отца, и друга навсегда останется потемками. Надо это признать.

Молодой инспектор несколько раз вздохнул, технично успокаивая нервную систему и стараясь не глядеть на отвисшую губу гостя.

— А что если я отдам «ее» Бандалетову?

Иван Антонович зевнул.

— Кому еще, собственно.

Молодой человек не ожидал такого поворота и попытался сделать шаг назад.

— Но вы отдаете себе отчет, что в таком случае вы теряете право суверенитета в данном деле.

— Отдаю. — Иван Антонович шумно захлопнул рот и начал заново его распахивать.

— Но тогда и гонорар ваш будет урезан.

— Согласен на половину.

Тут молодой человек получил возможность сатисфакции.

— Не-ет, вы получите четверть.

— Почему это, ведь половина работы сделана! Как минимум половина. Даже большая.

— Такие соавторские проекты заведомо оплачиваются половинного суммой. А половина от половины, это четверть.

Иван Антонович медленно закрыл рот и мрачно кивнул.

— Ну что ж.

Два дежурных эфеба играли в гинго, примитивные трехмерные шашки, когда под потолком аппаратного зала истерически замигали огни тревоги, как цветомузыка на допотопной дискотеке. Это могло означать только одно — линия периметра нарушена! Дело это было достаточно Редкое, но, вместе с тем, довольно обычное.