Скоблин был кругом в долгах. Даже благоволивший к нему генерал Миллер, ссужая некую сумму, неукоснительно требовал возвращения займа. Объясняя, почему ему постоянно нужны деньги, Скоблин передал связному из резидентуры адресованное ему сугубо личное письмо председателя РОВСа:

«Париж 18 ноября 1930 года Многоуважаемый Николай Владимирович,

Так как я в четверг рано утром уезжаю на три недели из Парижа, и возможно, что до моего отъезда я не смогу Вас повидать, то прошу Вас во время моего отсутствия деньги внести в „Нэшнл сити бэнк“ на мой текущий счет.

Вам дадут расписку от Банка, которая и будет служить Вам документом в возврате денег, а Банк меня уведомит о внесении на мой счет внесенной Вами суммы.

Прошу Вас засвидетельствовать мое глубокое уважение и сердечный привет Надежде Васильевне.

Всего хорошего.

Искренне уважающий Вас

Е. Миллер».

Деньги Скоблину советская разведка выдавала регулярно. За каждый франк или доллар требовала информации.

Центр инструктировал венского резидента: «В том случае, если вы сумеете связаться с „Фермером“ до его поездки в Софию и вообще на Балканы, укажите ему на необходимость уделения им максимального внимания выявлению лиц, ведущих разведывательную работу на СССР, путей и способов связи».

Командировка Ковальского окончена

Тем временем подал голос Петр Ковальский, уверившийся после вербовки Скоблина в своей незаменимости. 31 декабря 1930 года Ковальский через голову непосредственного начальника обратился в ИНО ОГПУ.

«Считаю своим долгом обратить ваше внимание на нижеследующее:

22 декабря с. г. истекло семь месяцев моего ничегонеделания в пределах Австрии. Работа по вербовке Скоблина потребовала всего-навсего 14 дней (с 1 сентября по 14 сентября); остальное всё время я являлся ненужным балластом венского аппарата, так как в связи с Скоблиным и свиданием с ним я был просто третьим лицом (техническим передатчиком получаемых мною сведений и распоряжений).

Всё время у товарищей, к коим я обращался с вопросом: „Что мне делать?“, естественно возникал тот же вопрос: что же действительно делать со мною?

Получилось, что не работа ищет людей, а люди работу.

Отбросив подозрение, что мне не доверяют, всё же осталось то, что я здесь лишний человек, так как для работы на Балканах у меня „тяжелый стаж семилетнего пребывания в СССР“ и полное отсутствие связей и возможностей „зацепиться“ на Балканах; для работы в Австрии у меня отсутствует знание языка, да и я лично считаю, что для Австрии я человек с довольно-таки подмоченной репутацией: мое сидение в Бадене с персидским паспортом, на котором „красовалась“ виза СССР».

Через день, 2 января 1931 года, венский резидент передал свои соображения о Ковальском в Центр:

«Мы с ним очень хороши во всех отношениях, но я предугадал, что он будет вам писать письмо, адресуя его через нашу голову начальнику…

Это стало для меня ясно после того, как я скептически отнесся к его плану быть комиссаром при ЕЖ/ 13-м. Меня смущает в нем его слабая сообразительность. Его анализ встречи с ЕЖ/13-м: сплошная глупость.

Его выводы:

1) разъединить 13-го с Надеждой Васильевной. Это сделать не „легко“, а трудно или невозможно (Н. В. говорит: „я за своего 'Колечку’ так боюсь, я его никуда одного не отпускаю“; даже сюда прикатили оба);

2) дать 13-му комиссара. Кого? ЕЖ/10-го? Какие основания думать, что комиссар подчинит своему влиянию 13-го. Может быть, наоборот. Недаром Надежда Васильевна заметила, как бы ученик не превзошел учителя.