Ей чертовски хотелось внушить мне, какой я плохой отец, — при ее талантах ей это ничего не стоило.

— Ладно, — согласился я примирительно, потому что мне не хотелось заводиться, — пусть в неподходящий, но я все-таки здесь...

— Вот именно... — фыркнула она в тарелку, откуда подцепила кровавый, как ее ноготки, кружочек помидора.

Это была всего лишь прелюдия. По старым скандалам я помнил, что ей ничего не стоило завестись.

— Тебе хочется ссориться? — спросил я. — Уверяю тебя, если бы я знал, что ты здесь, я бы не явился. Ты же меня знаешь.

— Боже упаси... — прошептала она и сладко улыбнулась соседке напротив (забыл, чьей уж жене — то ли мальчикообразного старичка, то ли субъекта с невзрачной внешностью), которая стала проявлять повышенный интерес к нашему зубодробительному разговору.

Я тоже осклабился и сделал вид, что очень рад.

— Вы недавно потеряли родственника. Примите мои соболезнования, — сказала она.

— Спасибо... — не уступал я в учтивости.

— У нас самих скончалась сестра...

— Да... — сказал я, чтобы только поддержать разговор (черта с два от меня добьются большего). — Что ж... все мы, увы... никуда не денемся...

— Здесь все только за тобой и охотятся, словно ты кинозвезда, — снова прошипела, как яд выплюнула, моя бывшая жена, — все уши мне прожужжали, где? где?.. Да откуда я знаю! — Она замолкла наконец, пережевывая мою реакцию, как кусок разбухшего картона. — Словно я должна еще знать, где ты. И мать твоя... очень приятно... нет, нет, спасибо, очень вкусно, нет, нет, больше не надо... и мать твоя меня задолбала, найди своему бывшему жену, хоть какую, хоть хромую.

— Ну да? — не поверил я.

— Может, я вас чем-нибудь устрою? — спросила соседка напротив.

— Уж будьте любезны — вот ему, — обрадовалась моя бывшая жена.

Нет, пожалуй, по темпераменту она не изменилась, только что внешне — кожа под глазами и на щеках стала неровной и шершавее (даже на взгляд), от слоя пудры и румян. И ресницы, подкрашенные по привычке густо, казалось, с трудом исполняют свои функции. Вначале я не понял, в чем дело, а потом разобрался — что-то им мешало взлетать как прежде, как в девичестве, когда мы таскались с нею по холодным подворотням и подъездам, и стоило ей так сделать, как я, подобно мотыльку, влетал в их обжигающую, вязкую, засасывающую призывность. И присмотревшись, я понял, что мешает им напыщенность, которая проистекает из настоящего общественного положения, которое обязывает взмахивать не чаще двух раз в минуту, и надутость от чувства собственного достоинства, подкрепленная неким башенным лакированным уложением на голове.

Но, в общем-то, таскались мы тогда недолго, потому что однажды она отдалась мне в детском садике (бедные детки, мы осквернили десяток постелей, пока не добились результата), куда забрались через окно, и даже имитировала некоторое подобие страсти, несомненно, почерпнутое от подружек, и, надо сказать, имитировала неточно и невпопад, с долей риска оказаться разоблаченной, будь, разумеется, я поопытней, но с расчетом, что теперь-то я никуда не денусь (в то время у меня была куча почитательниц моих нераскрывшихся талантов) и, как человек честный, обязательно женюсь. Здесь она несколько ошиблась, и ей пришлось предъявлять более существенные права, чем утраченная невинность, — месяцев примерно через шесть. Видно, мамаша внушала ей, что мой папаша-Пятак — большая сволочь и большая шишка (в то время он уже перекочевал на местечко потеплее) и что квартирой и машиной ее дочка будет обеспечена, как и всеми остальными благами номенклатуры. Насчет квартиры она не ошиблась, ну а насчет рога изобилия, ее ждало глубокое разочарование, что, впрочем, с успехом компенсировалось во втором замужестве ее дочери.