— Что поделаешь? Силы-то у нее были на исходе… Он сказал что-то об уколах… Я толком не понял, о каких… Пришла сестра, но было слишком поздно. Мать, должно быть, несколько дней ходила больная. Ты же сам знаешь, она была не из мнительных… Не из тех, что вечно жалуются то на одно, то на другое… Для нее, как и для меня, на первом месте была работа… Дел всегда по горло. Ведь жить-то надо. А в войну стало еще труднее… «Работа» — вот последнее слово, которое я от нее услышал.

И отец повторил сыну последние слова матери. Потом он рассказал, что мать каждый день ходила на работу в детский сад. Объяснил, ради чего она это делала и как собиралась распорядиться заработанными деньгами.

Тут он опять запнулся. Жюльен слушал его, сидя на ступеньке лестницы, сгорбившись, опустив голову.

— И хуже всего то, — прибавил отец, — что я даже не знаю, куда она девала эти деньги. — Он достал бумажник и показал сыну его содержимое. — Видишь? Это все… Должно быть, она спрятала деньги в другом месте.

Жюльен даже не поднял головы, не взглянул на бумажник. Он только сказал:

— Знаешь, меня эти деньги не интересуют, плевать я на них хотел… Нет, это невозможно… Невозможно… Как вспомню, что оставил ее совсем здоровой… Но в конце-то концов…

Он замолчал. Вытер глаза и поднял голову. И только тут отец заметил, что сын сбрил бороду и подстригся. Щеки у него запали, под глазами были круги.

— Ты плохо выглядишь.

Жюльен пожал плечами.

— Давай-ка поедим, — предложил старик. — Тут мне Мишлина обед прислала. Да еще с вечера осталось. Нам с тобой вдвоем вполне хватит.

— Ешь. Я не голоден.

— Да и я не голоден, но нужно поддержать силы. Поедим сейчас, а то потом начнут приходить люди.

Они присели к столу, и за едой старик все говорил о рассыльном, который его раздражал.

— Когда поешь, — сказал он, — сходи в сарай. Посмотри, хорошо ли он запер дверь. Впрочем, войди-ка сначала внутрь и проверь, не шарил ли он в стенных шкафах, где инструменты… На стене возле поленниц у меня висели два садовых ножа — погляди, на месте ли они. Добрые ножи. За такие нынче надо хорошие деньги заплатить. Да еще теперь, с этой войной, таких, пожалуй, и не купишь. Нож поменьше — ну тот, что прямо над головой висит, знаешь, с расколотой ручкой. Вот уже несколько лет все собираюсь ее починить. Да никак времени не выкрою. В хорошую погоду целый день возишься в огороде, а в ненастье я уже не могу работать в нетопленном сарае. Все твержу себе, что сарай надо проконопатить, но только эта работа уже не по моим годам… Да, так о чем это я говорил?.. Ах да, о садовом ноже, ты его знаешь. Так вот, я купил его у Ражино… Тебе тогда было года три или четыре… Не помнишь? Ражино жил за холмом Манси. Славный был человек… И этим ножом он пользовался уже лет тридцать. Я познакомился с Ражино, когда вернулся с той войны…

Жюльен молчал. Время от времени он только кивал головою, и отец продолжал свой нескончаемый рассказ, в центре которого был нож, а от него во все стороны расходились бесконечные истории — они соединялись, пересекались, следовали одна за другой и в конце концов по какой-нибудь поперечной тропинке неизменно возвращались к старому ножу.

Отец все говорил, медленно ведя свой рассказ по ухабистой дороге воспоминаний, и, по мере того как старик продвигался вперед, ему казалось, что на душе у него становится не так тоскливо.

Однако тоска охватила его с новой силой, как только стали приходить люди. Каждый раз надо было заново рассказывать, как умирала мать. Отец начинал свое повествование одними и теми же словами, все так же неторопливо, и все шло хорошо, пока он не доходил до визита доктора.