|
Тут он испытывал немалые трудности, стараясь обойти истину и погружаясь в расплывчатые объяснения. Он говорил, что силы у покойной жены были уже на исходе, что, во всяком случае, время было упущено, но он сам чувствовал, что в его рассказе чего-то недостает. У него на самом деле не было такого чувства, что он говорит неправду, — просто он был убежден, что опускает некоторые подробности, которые не могут никого интересовать. Однако, чтобы обойти их, ему приходилось в одном определенном месте своего повествования оставлять путь, усеянный фактами, и идти по зыбкой стезе, употребляя слова, за которыми не скрывалось ничего видимого и осязаемого. Для него, хранившего в памяти сотни длинных историй, это было непривычно, и он с трудом приспосабливался к такому положению. До момента появления врача все шло хорошо: отец всякий раз употреблял все те же слова, говорил все так же неторопливо, вздыхал в одних и тех же местах. А затем его рассказ становился все более расплывчатым, старик это сознавал и вскоре стал опасаться, как бы Жюльен не вздумал задать ему какой-нибудь вопрос, требующий точного ответа.
Поэтому отец почувствовал чуть ли не облегчение, когда около четырех Жюльен сказал: — Я ненадолго отлучусь. — Только смотри возвращайся к пяти часам, когда мать будут класть в гроб. — Я ненадолго, хочу только повидать господина Робена. — Да, но… Да, но… Тревога, уже было утихшая, опять овладела отцом, она стала еще сильнее. Все же он ничего не посмел сказать. Его охватило смятение, и оно все возрастало из-за присутствия нескольких друзей, которых он давно не видел и которые все не уходили. Для каждого вновь пришедшего отец сызнова начинал свой рассказ, и те, кто его уже слышал, как бы сопровождая его речь, сочувственно кивали и беспомощно пожимали плечами. И старик боялся, как бы кто-нибудь вдруг не остановил его и не сказал, что в одном месте он каждый раз что-то путает, сбивается. В конце концов отец совсем изнемог. Несколько раз на него нападал сильный кашель, и ему приходилось надолго умолкать. Жюльена не было всего полчаса. Когда он вернулся, отец испытующе посмотрел на сына, и ему показалось, что лицо у Жюльена стало более суровым. Взгляд его не сулил ничего доброго. Немного помявшись, старик спросил: — Ну как, ты застал их? — Дома только госпожа Робен. — И что она тебе сказала? Жюльен пожал плечами: — А что она могла сказать? Сказала то, что принято говорить в таких случаях… Она очень любила маму, думаю, она искренне огорчена. Отец вздохнул. Неужели госпожа Робен и вправду не упомянула о том, что сестра пришла слишком поздно? А может, Жюльен просто хочет подождать, когда уйдут посторонние? Или ждет Поля? Или ждет, когда мать уже похоронят? А может, это он, отец, все преувеличивает? В конце концов, что произошло? Должна была прийти сестра, она пришла не сразу. Потом что-то говорили о какой-то другой медицинской сестре. А мать умерла. Если доктор ничего не сделал, стало быть, ничего и нельзя было сделать. Так уж она, эта жизнь, устроена — всегда кончается смертью. А смерть приходит, когда силы у человека иссякнут. Так-то. У них у обоих силы иссякли, но, видно, у матери их было меньше, чем у него. И не в возрасте тут дело. Она никогда не хотела лечиться. Не хотела отдавать свои деньги докторам. Она даже сама приспособила свой старый корсет под бандаж, а ведь грыжа очень ее донимала. И все для того, чтобы сэкономить какие-то жалкие гроши. Отец думал об этом урывками, когда одни уходили, а другие еще не успели прийти; и всем этим людям, даже тем, кого он не помнил, он считал себя обязанным повторять все тот же рассказ о смерти своей жены. В пять часов вечера пришли служащие похоронного бюро, чтобы положить покойницу в гроб. В кухне и без того было не слишком тепло, а теперь, когда дверь долго стояла открытой, зима окончательно захватила дом. |
