— Милая ты моя старушка, — прошептал он, — ты, верно, думаешь, что я просто спятил, взявшись в мои-то годы за такую работу. Но что поделаешь, ты-то ведь хорошо знаешь, что дрова, которые нам привозят, совсем сырые и плохо горят. Если бы еще у людей было побольше совести, но эта гнусная война вконец убила всякую порядочность. Старикам остается только околевать в одиночестве. Когда я тебе это говорил, ты не хотела верить. А ведь так оно и есть.

Останавливаясь, он всякий раз передвигал на спине вещевой мешок, перекладывал топор и кувалду с одного плеча на другое и брал палку в свободную руку. Он держал в голове все подробности плана, который начертил ему на песке дорожки своим толстым пальцем лесоторговец.

Дойдя до старой римской дороги, старик взял влево и пошел по тропинке, которая взбегала в гору прямо к лесной опушке, а затем пересекалась с другой дорожкой, не доходя до Сент-Этьен-де-Кольдр. На середине склона ему пришлось остановиться. Подъем был слишком крутой. Отец обернулся. Под ним лежала деревня Перриньи. Дорога на От-Рош сворачивала налево и терялась за изгибом леса. Все было так, как объяснял Пико. Старик двинулся дальше. Дойдя до верхней дороги, он свернул вправо, отсчитал триста шагов и стал искать тропу к вырубке.

Весь склон порос колючим кустарником, но старик угадал начало тропы, потому что почва здесь слегка осела.

— Вот здорово, что я прихватил с собой нож… И хорошо, что надел краги.

Он прежде всего срезал длинную ясеневую жердь, состругал с нее веточки, не тронул только одну на самом конце, чтобы получился крючок. Затем, раздвигая кустарник, стал срезать его у самой земли. А после подцеплял срезанные кусты изогнутым концом жерди и сталкивал их с откоса.

Расчистив себе проход, отец увидел, что тропа, ведущая к вырубке, поросла только папоротником. Достаточно слегка притоптать его, и по тропе можно будет легко стаскивать вниз дрова. Он сбросил куртку, снял вещевой мешок, повесил их на ветку клена в нескольких шагах от тропинки и тогда подошел к поваленным стволам, выступавшим из зарослей папоротника. Отец насчитал восемь толстенных трехметровых бревен и подумал, что даже если расщепить только половину, и то получится изрядный запас. Пико говорил, что стволы лежат всего в сотне метров от проезжей дороги, и он не ошибся.

Прежде чем заготовить клинья, отец решил посмотреть, что это за дрова. Он вытоптал папоротник вокруг ближайшего бревна, срезал колючий кустарник и всадил нож в толщу дерева. Два удара наискосок, и щепка шириной в ладонь отскочила в сторону, открыв взгляду белую и крепкую древесину.

— Древесина совсем неплохая сверху.

Старик внимательно разглядывал срез. Сердцевина была помягче и изрядно подгнила, но заболонь осталась нетронутой.

— Дареному коню в зубы не смотрят.

Солнце уже перевалило через гребень холма, и первые его лучи струились между стволов, как ключевая вода, лизали землю и папоротники, на которых блестели капли росы. Лес был весь рыжеватый, словно стояла солнечная осень. Только кое-где пробивались зеленые пятна. Подул ветер, но он проносился высоко, слегка подвывая в голых верхушках деревьев.

Отец без труда нашел акацию, которая могла пойти на клинья, и быстро справился с делом. Ему не терпелось испытать свои силы, посмотреть, может ли он еще работать кувалдой.

Он приступил к первому бревну. Труд этот был, конечно, нелегкий, потому что сухое дерево, долго пролежав под солнцем и дождем, затвердело.

— Да оно совсем каменное, — все время повторял отец. — Я знаю, такое бревно не просто расколоть, зато древесина у него плотная и гореть будет здорово.

Труднее всего вогнать клин. Если щель расщепит сердцевину, он попытается расколоть дерево пополам. А там дело пойдет легче. Если же клин застрянет, придется вгонять второй, сбоку, и расщеплять бревно по частям.