— Но он не рисует?

— Нет. Он что-то пишет. И по книгам занимается. Надо оставить его в покое. Времени зря он, конечно, не теряет. Надо помнить, что он ушел из школы в четырнадцать лет и поступил в ученики к кондитеру. Учился он в школе не так уж долго. А есть и такие, что до двадцати лет учатся.

Отец тогда ничего не ответил. Слова жены означали, что сыновья могут сидеть на шее у родителей гораздо дольше, чем был на их иждивении Жюльен. Что тут скажешь? Даже не спросишь у матери, как она изворачивается, чтобы прокормить семью, как достает хлеб без талонов и каким чудом Жюльен, не имея карточки на табак, может за день выкуривать столько сигарет. Времени на приобретение продуктов мать тратила не больше, чем раньше, и в ее образе жизни ничего не изменилось. Надо было ждать, предоставить дням течь своей чередой и стараться не проявлять ни недовольства, ни удивления. Время сейчас сумасшедшее. Все делается шиворот-навыворот, значит, вполне естественно ничему не удивляться.

На четвертый день после возвращения Жюльена вдруг потеплело, ветер утих и полил дождь.

— Я наперед знал, — сказал отец, — уже два дня у меня ноет плечо.

— Воспользуюсь переменой погоды и напилю дров, — сказал Жюльен. — В такой дождь никто туда к огороду не пойдет. Я добегу до сарая в накидке, если какой сосед и увидит, он все равно меня не узнает.

— Я пойду с тобой, — сказал отец.

— Смотри простудишься, — заметила мать.

— Ничего. Сейчас не холодно. Я буду колоть и складывать. Если кто придет, скажешь, чтоб подождали, и сходишь за мной. В сарае Жюльен может спрятаться на чердаке.

Они проработали все утро, и отец несколько раз пытался расспросить сына, как тот жил в Марселе. Но Жюльен ограничивался рассказами о своем друге-художнике, которого превозносил до небес.

Словом, выпало одно такое утро, а потом жизнь опять вошла в свою колею. Время от времени стариков навещал кто-либо из соседей, задерживался на минуту поболтать о том о сем и уходил, рассказав, какие известия с театра военных действий, кого арестовали, кого расстреляли, а кто исчез и не дает о себе знать. Больше всего новостей приносил Робен, потому что он каждый вечер слушал Лондонское радио. Но для отца все, что он рассказывал, звучало как отголосок далеких событий. Названий тех мест он большей частью не знал, и, когда, например, Робен сообщил об образовании правительства Тито, отец недоумевал, каким боком это его касается. Как-то Робен спросил у матери:

— Что это вы не приходите слушать радио, мадам Дюбуа?

— Да не хочется выходить вечером в такой холод.

Каждый раз Робен спрашивал:

— От Жюльена по-прежнему ничего нет?

— Да, по-прежнему ничего.

Иногда Робен приносил немного масла, или кусок сыра, или же пачку табаку для отца. В таких случаях мать выходила вместе с ним.

— Пойдемте в погреб, дам вам луку, а для малыша — яблок, — говорила она.

Робен приносил также газеты, которые отец пробовал читать или просто листал и разглядывал иллюстрации.

Так и текла жизнь: заходил то один, то другой сосед, неустойчивые зимние холода сменялись то туманами, то дождями.

Как-то в сумерки, когда уже начало темнеть, явился Поль Дюбуа.

— Проходил мимо, — сказал он, — и увидел, что идет дым из трубы вашей спальни. Я испугался. Подумал, уж не заболел ли отец.

— Ну что ты, нет, — пробормотал отец, — только, понимаешь…

— Последние дни все дождь шел и спальня совсем отсырела, — вмешалась мать. — Стены такие влажные, что обои отклеиваются. Вот и приходится немного протапливать.