— Обещать я ничего не могу. Когда машина едет в ту сторону, даже не знаешь, воротится ли она. Случается, на них нападают террористы. Они не только отнимают груз, но и забирают машины. Одного шофера чуть не убили, потому что он шумел. Я своими людьми рисковать не хочу. Поэтому поставляю товар в горные районы, только если дают охрану.

Поль явно нервничал. Он повысил голос, речь его стала отрывистой. Он на минуту замолчал, но старики как воды в рот набрали. Поль два раза затянулся сигаретой и продолжал:

— Да, я требую охрану. Мы-то ведь работаем для того, чтобы люди не подохли с голоду. Не будь нас, поставщиков, они бы не получали даже того, что полагается по карточкам. Поэтому вполне естественно, что нам обеспечивают безопасность жандармы. А когда жандармы не могут, ну, тогда нас сопровождают немцы. Вот так-то!.. Я прекрасно знаю, что кое-кому это не по душе. Но мне на таких начхать. Я выполняю свой долг. Нравится это им или нет, для меня все одно.

Усмешка его погасла. Выражение лица стало напряженным, взгляд жестким.

Уже совсем стемнело, и надо было бы зажечь лампу. Но мать не двинулась с места. Она сидела, выпрямившись на стуле, положив руки на колени. Только правая сторона ее лица была освещена. Отец сидел спиной к окну. Он был этому рад. Поль повернулся лицом к свету, но черты его лица были видны уже не очень четко. Только глаза еще блестели. После продолжительного молчания голосом менее громким, но вибрирующим, как металл, когда по нему ударят, Поль сказал:

— Я коммерсант, я делаю свое дело. И можете мне поверить, это далеко не всегда весело. Мы живем в такое время, когда никто уже не борется со всякой сволочью. Попробуйте порасспросить. Тогда узнаете, что от нас из Лона в маки ушли отъявленные мерзавцы. Всякие проходимцы, которые только и ждали случая дать волю своим дурным наклонностям, грабить и убивать. Вот что такое их так называемое Сопротивление. Нечего сказать, хорошо Сопротивление!

Он опять повысил голос, потом вдруг замолчал и рассмеялся.

— Но я не затем пришел, чтобы вам об этом рассказывать, — закончил он. — Я увидел, что из трубы вашей спальни идет дым, и пришел узнать, как вы поживаете. Никакого отношения к нашему разговору это не имеет.

— Да, — отрезал отец, — никакого, как ты и сказал. А нас все эти дела вообще не касаются.

Отец не кричал, он говорил твердым, даже резким голосом.

Слова эти с некоторых пор жили в нем и потому сразу пришли ему в голову. Они выскочили, как выскакивает втулка из бочки, где бродят яблоки для сидра. Отец вздохнул. И встал со словами:

— Пора зажигать свет и подогревать суп.

Поль тоже встал. Застегнул пальто и уже в дверях сказал:

— О Жюльене я не спрашиваю, думаю, если бы вы что о нем знали, сами бы мне сказали.

25

Переступая порог, Поль насмешливо хмыкнул. Он вышел не спеша, и в кухню ворвались холодные сумерки. Дверь за Полем закрылась. Теперь старики прислушивались к его шагам, сперва по ступенькам лестницы, потом — уже менее явственным — по мощеному двору, потом по центральной дорожке, где шаги и заглохли. У отца было такое ощущение, будто холод, заполнивший кухню, порожден насмешливой ухмылкой Поля. Ему хотелось избавиться от этого ощущения, нелепого и тягостного, но оно не оставляло его до тех пор, пока мать не сказала, опуская висячую лампу:

— Закрой ставни, я сейчас зажгу лампу.

Когда отец закрыл окно и обернулся, мать снимала нагар с только что зажженного фитиля, а Жюльен стоял в дверях кухни. Отец не слышал, как сын спустился, потому что был поглощен ставнями и, высунувшись из окна, с усилием вынимал крючок из петли.