Не очень понимая, по какому пути устремилась его мысль, он вдруг подумал о чердаке над сараем, где за кучей ящиков спал скелет.

Может, этот мертвец был еще более одинок, чем он? Может, у него тоже были дети? Кто его отдал или продал, кто позволил вот так таскать по миру живых?

Наверху хлопнула дверь, и деревянные ступеньки заскрипели под ногами у матери.

— Он не придет ужинать? — спросил отец, когда мать вошла.

Голос у него был самый обычный.

— Нет, — сказала она, — он лег.

— И не хочет есть?

— Нет.

— Надулся.

— Лучше оставить его в покое.

— Право же… — вздохнул отец.

Жена, выдержав паузу, сказала:

— Можешь не сомневаться, я отлично знаю, о чем ты думаешь.

— Да? Ну так скажи.

— Ты думаешь, что тебе, именно тебе, нет покоя с той минуты, как мальчик вернулся.

Отец сдержался, хотя ему и хотелось крикнуть. Два раза провел ладонью по подбородку и только потом сказал:

— Это верно, нам нет покоя. И ты права; он еще мальчик. Потому что ведет он себя совсем как мальчишка и ничего не видит дальше своего носа. Но мы-то, мы не знаем покоя главным образом потому, что думаем о нем. О том, что может с ним случиться.

Мать медленно села. Скрестила руки на столе и посмотрела в упор на мужа, который сразу понял, что сейчас она опять примется за него.

— С ним ничего не случится, если никто не донесет, — медленно сказала она.

Не похоже было, чтобы она злилась, она казалась на редкость спокойной. И это ее спокойствие даже немного встревожило отца.

Опустив глаза, он пробормотал:

— Никто на него не донесет.

— Надеюсь, — сказала мать.

Потом она встала и пошла за тарелками. Когда стол был накрыт, они молча сели ужинать, и, только доев суп, мать все так же спокойно объявила:

— Он уезжает.

На отца точно пахнуло свежим ветром, даже дышать стало легче. Он постарался, чтобы мать не заметила, что у него отлегло от сердца. Справился он с собой довольно быстро, потому что какая-то горечь уже сразу испортила то чувство удовлетворения, которое он ощутил от сказанного матерью. Он не мог бы точно определить, что за чувство это было, но оно примешивалось к опасению выдать себя. Он проглотил несколько ложек супа и только тогда спросил:

— Уезжает? А куда?

— Не говорит. Думаю, он и сам толком не знает. Но я…

Она с трудом подыскивала слова. Говорила медленно, останавливалась перед каждой фразой.

— Но я, — повторила она, — я очень тревожусь. Не знаю, скоро ли он найдет, где укрыться. Здесь он все-таки мог бы пожить, пока не нашлось бы более надежного места… Ну, хотя бы где-нибудь в деревне.

— Никто не требует, чтобы он уезжал.

— Да… конечно… никто…

Последнее слово будто повисло в воздухе. Оно уже давно замерло, но оно не исчезло, отец все еще его слышал.

Мать молчала. Должно быть, она думала, что отец догадывается, как тяжело у нее на душе. Если столько времени прожито вместе, бывают обстоятельства, когда молчание вполне понятно. Произнесешь как бы на затравку одно слово, и все остальное уже легко угадать.

Убрав со стола, мать принесла чашку и горшочек с медом из Прованса. Она заварила в кастрюльке липовый цвет, потом, сев на прежнее место и глядя на лестницу, очень тихо сказала:

— Знаешь, он такой несчастный.

— А кто в теперешнее время счастлив!

— Знаю, конечно, жизнь сейчас тяжелая, но его мучает еще что-то другое, а что — он нам не скажет.