– И оружие?

– Конечно, он ведь на охоту поехал.

– Он взял ружье?

– Я не знаю, что Лайл берет. Он всегда заворачивает оружие в пластиковые пакеты. И потом я не интересуюсь его охотничьими делами. А к чему все эти вопросы?

– Просто интересно.

– Вы ведь не хотите сказать, что Лайл застрелил кого-нибудь?

Майло помолчал.

– А вы думаете, такое возможно?

– Ни в коем случае, – быстро ответила она. – Он держит ружье только для защиты дома и для охоты. Меня такое положение дел устраивает. Он хороший человек, почему вы его преследуете?

– У нас и в мыслях подобного нет, мэм. Значит, вы ничего не слышали от мужа пару дней?

– Повторяю, у него нет таких штучек. – Тиш показала на мобильный в руке у Майло. По ее тону получалось, что отсутствие у них телефона было несправедливостью, за которую кто-то должен ответить.

– Хм, – произнес Майло, – он ведь звонил мне...

– Что ж, мне он не звонил. – Она старалась произнести это с вызовом, но серые глаза наполнились обидой. Тиш подошла на несколько ярдов ближе. – Иногда он пользуется таксофоном. Что ему было нужно?

– Поговорить насчет Лорен.

– О ней? Зачем?

– Она ведь была его дочерью, мэм.

– Сомневаюсь, чтобы она сама помнила об этом.

– Что вы имеете в виду?

Скрестив руки, Тиш остановилась перед самыми воротами. Сквозь грязь на босых ногах кое-где просвечивал розовый лак.

– Она была не особенно любезной с нами.

– Вы говорите о Лорен?

– Да. Ни со мной, ни с ним, ни с девочками.

– Я думал, она приносила подарки вашим дочерям на Рождество.

Тиш усмехнулась:

– Ну да, конечно. Большое дело. Она является, в своей крутой одежде, с крутым макияжем, и заводит их конфетами и игрушками, а когда уходит, я достаточно мила, чтобы поблагодарить ее и предлагаю взять кусок абрикосового пирога, который испекла из свежих абрикосов, потому что я замечательная хозяйка. Она смеется надо мной, смотрит на пирог и говорит: "Нет, спасибо". Таким тоном, словно я ей дерьмо на тарелке предлагаю. А потом добавляет: "По крайней мере у тебя манеры получше, чем у него. Ты хотя бы благодаришь. И правильно, потому что я могла бы и не делать всего этого". Я спрашиваю: "Что ты имеешь в виду?" А она: "Тебе лучше запомнить, ты должна благодарить меня, потому что на самом деле ты не заслуживаешь ни крохи – ты мне даже не семья, и он мне больше не семья, и ваши отпрыски".

Губы Тиш задрожали.

– Вот так. Сначала играет с девочками, а через минуту оскорбляет нас. Я могла бы нахамить ей в ответ, но просто сказала: "Жаль, что тебе не понравился абрикосовый пирог. До свидания". А она опять засмеялась: "Я прихожу сюда, потому что у меня есть вкус, тебе этого никогда не понять". И вышла, задрав нос.

Тиш опустила руки.

– Она задирает нос и ходит, виляя бедрами, словно исполняет стриптиз. Стриптизерша и шлюха. Да кто она такая, чтобы смотреть на меня сверху вниз и презирать? Меня это так взбесило, даже голова разболелась, но, слава Богу, она вышла. И в тот момент, когда я закрывала дверь, я увидела, что она возвращается. Я тогда сказала себе: "Что ж, Тиш, ты держала себя в руках, но она сама напрашивается". Я была уверена, что драки не избежать, и приготовилась к ней. Она, должно быть, тоже почувствовала это. А может, услышала, как девочки бегают по дому и кричат, потому что ее подарки так возбудили их... Или просто испугалась – не знаю.

– И не вернулась?

– Она не дошла до двери, встала посередине.