— Черт подери, — сказал Жозеф, — что нам богатые! Как будто только они и есть на свете! А мы? Мы ведь тоже богатые…

Мать была поражена…

— Мы — богатые? Мы?

Жозеф стукнул кулаком по столу.

— Да, богатые, если хочешь, — заявил он. — Не беднее других, черт возьми! Стоит только захотеть, и мы в одну минуту разбогатеем.

Они хохотали. Жозеф колотил кулаком по столу. Мать подыгрывала ему.

Жозеф умел устроить кино.

— Может, это и правда, — сказала мать. — Если мы действительно захотим, то, наверно, разбогатеем.

— И будем тогда разъезжать в автомобилях и давить других, — подхватил Жозеф. — Никто от нас не уйдет.

На Жозефа иногда накатывало такое настроение. Когда это случалось, — правда, редко, — это было лучше всякого кино.

— Что да, то да! — сказала мать. — Давить будем непременно. Сначала скажем, что мы о них думаем, а потом раздавим…

— А потом нам станет лень их давить, — сказала Сюзанна. — Лучше покажем им все, что у нас есть, и ничего не дадим.

Часть вторая

Это был большой город с населением в сто тысяч жителей, раскинувшийся по берегам широкой и красивой реки.

Как и во всех колониальных городах, здесь было два города в одном: для белых и для остальных. Причем в белом городе тоже имелись свои различия. К центру прилегало множество широких, просторных улиц, застроенных добротными домами и виллами, но все же чувствовалось, что это кварталы для непосвященных. Сам же центр, теснимый со всех сторон громадой города, каждый год устремлял к небу все более и более высокие здания. Официальная власть, губернаторские дворцы находились не здесь, здесь располагалась власть более сокровенная — священнослужители этой Мекки, финансисты.

В те годы белые кварталы всех колониальных городов мира отличались удивительной чистотой. Чистота царила не только на улицах. Белые люди сами были безукоризненно чисты. Едва приехав, они сразу же приучались мыться каждый день, как моют маленьких детей, и носить колониальную униформу — костюм ослепительной белизны, цвета невинности и привилегий. Первый шаг был сделан. Белое на белом давало белизну в квадрате и увеличивало изначальную разницу между ними и прочими, которые умывались дождем небесным и илистой водой рек. Белый цвет поистине очень маркий.

В результате белые становились день ото дня все белее и сверкали чистотой и новизной, отдыхая от полуденной жары в прохладе своих вилл. Большие хищники в марком одеянии.

Здесь жили только те белые, которые сумели составить себе состояние. Улицы и тротуары центрального квартала были огромны — сверхчеловеческая поступь белых требовала размаха. Непомерное, бессмысленно огромное пространство было предоставлено небрежным шагам прогуливающихся властителей. А по проспектам, поражая своей бесшумностью, скользили их автомобили, полулетя на каучуковых шинах.

Кругом был простор, асфальт, на тротуарах росли деревья изысканных пород, а вдоль газонов и цветников тянулись сверкающие вереницы такси. Эти улицы, зеленые, цветущие, великолепно содержались, их поливали несколько раз в день, и они напоминали аллеи гигантского зоопарка, где редкие виды белых охраняют сами себя. Центр был святилищем белых. Там, в центре, в тени тамариндов, раскинулись огромные террасы их кафе. Здесь по вечерам они встречались друг с другом. Только в роли официантов допускались сюда туземцы, и то наряженные под белых: они были в смокингах, так же, как пальмы вокруг были в кадках. До поздней ночи, сидя в ротанговых креслах, в окружении пальм и официантов в смокингах, белые потягивали перно, виски с содовой или мартель с минеральной водой, создавая себе для полной гармонии печень истинно колониального образца.