— Вот, — сказал Жозеф. — Получай!

Мать вскрикнула от ужаса.

— Тот же самый! С паутинкой!

Мать подавленно смотрела на брильянт, боясь взять его в руки.

— Мог бы и объяснить нам, в чем дело, — бесстрастным тоном сказала Сюзанна.

Рука Жозефа с брильянтом повисла в воздухе: он ждал, когда мать возьмет его. Ждал терпеливо. Это был тот самый брильянт, только уже не завернутый в шелковистую бумагу.

— Мне вернули его, — сказал он наконец усталым голосом, — сначала купили, а потом вернули. Не пытайтесь тут что-нибудь понять.

Мать протянула руку, взяла брильянт и положила в сумку. А потом потихоньку снова начала плакать.

— Что ты хнычешь? — спросила Сюзанна.

— Все сначала, придется все начинать сначала!

— Тебе бы все жаловаться! — сказала Сюзанна.

— Я не жалуюсь, но у меня нет сил начинать все сначала.

Мать наняла капрала в первые же дни своего приезда на равнину. Уже шесть лет он находился у нее на службе. Никто не знал, сколько лет этому старому малайцу, видимо, и он сам этого не знал. Он считал, что ему где-то между сорока и пятьюдесятью, точнее он сказать не мог, потому что всю свою сознательную жизнь он провел в поисках работы, и это настолько поглощало все его внимание, что ему было просто недосуг считать пролетавшие годы. Твердо он знал одно: на равнину он приехал пятнадцать лет назад, чтобы строить дорогу, и больше отсюда не уезжал.

Он был очень высокого роста, с худыми, как жерди, ногами, с огромными, плоскими, словно стершимися от бесконечно долгого стояния на рисовых полях ступнями; казалось, еще немного, и он сможет ходить прямо по морю, но увы, несчастному капралу было совсем не до этого.

Когда однажды утром он предстал перед матерью и попросил тарелку риса, в уплату за которую он готов был целый день таскать стволы деревьев из лесу, нищета его была безмерна и безнадежна. С тех пор как строительство дороги было завершено и до того самого утра, капрал вместе с женой и падчерицей рыскали по равнине и копались под сваями хижин или на деревенских свалках в надежде найти что-нибудь съестное. В течение нескольких лет он спал под заборами Банте, селения, что по соседству с наделом матери. Когда жена капрала была помоложе, она занималась проституцией, довольствуясь несколькими су или сушеной рыбой, причем сам капрал принимал это как должное. В течение тех пятнадцати лет, что капрал слонялся по равнине, он почти все принимал как должное. Кроме, пожалуй, одного — нестерпимого, волчьего голода.

Главным делом его жизни была дорога. Он приехал, чтобы строить ее. Ему сказали: «Ты глухой, тебе сам бог велел ехать строить дорогу в Рам». Он стал одним из первых, нанявшихся на работу. Он делал все: корчевал деревья, грунтовал, мостил щебнем и трамбовал вручную. В общем, это была бы работа как работа, если бы рабочие на восемьдесят процентов не состояли из каторжников, к которым были приставлены туземные охранники из колониальных тюрем. Эти каторжники, которых белые собирали по округе точно грибы, считались опасными преступниками и были приговорены пожизненно. Их заставляли работать по шестнадцать часов в сутки, плотными рядами, скованными цепями по четверо. За каждым рядом наблюдал охранник в форме, это была туземная охрана для туземцев, ее назначали белые. Помимо каторжников имелись и просто наемные рабочие, капрал был из их числа. Если поначалу еще делалось различие между каторжниками и вольными, незаметно оно совершенно стерлось, разве что каторжников нельзя было уволить. К тому же каторжников кормили, а вольных нет. И наконец, каторжники имели то преимущество, что с ними не было жен, в то время как за вольными следовали их жены, они селились во временных лагерях неподалеку от стройки, были вечно голодны и вечно беременны.