Таким образом, во многом благодаря своей жене почти глухой капрал все же удержался на этой работе. А возможно, еще и потому, что в первый же день его осенило: чем больше он будет похож на каторжника, тем лучше, и он делал все, чтобы охранники забыли, кто он на самом деле. Через несколько месяцев охранники настолько привыкли к нему, что по рассеянности приковывали его к другим каторжникам, били его наравне с ними, и дать расчет ему было так же немыслимо, как настоящему преступнику. Тем временем жена капрала, как все женщины вольнонаемных, постоянно рожала, и исключительно благодаря стараниям охранников, ибо после шестнадцати часов трамбовки вручную, да еще под палящим солнцем, у рабочих, да и у каторжников пропадали всякие желания, даже самые естественные. У жены капрала уцелел один-единственный ребенок, девочка, остальные умерли от голода и малярии, и капрал принял ее в свою семью. Сколько раз за шесть лет жена капрала рожала посреди леса в шуме и грохоте, под окрики охранников и щелканье их хлыстов? Она и сама толком не знала. А знала она только то, что все время была беременна от охранников, и капралу приходилось вставать по ночам, чтобы рыть маленькие могилки ее умершим детям.

Капрал говорил, что его били так, как только можно бить, не забивая насмерть, и все же, пока строилась дорога, он ел каждый день. Когда же дорога была построена, все пошло по-другому. Он перепробовал множество профессий: собирал перец, работал в Раме портовым грузчиком, дровосеком и т. п. Дольше всего ему удавалось продержаться на такой работе, куда обычно нанимали подростков: всему виной была, конечно же, его глухота. Он пас буйволов, а главное, каждый год, когда созревал урожай, стоял в качестве пугала для ворон на рисовых полях. Ноги в воде, голое туловище, впалый живот — годами он под палящими лучами солнца созерцал свой жалкий портрет, отражавшийся в мутной воде рисовых полей между побегами риса, и мучился бесконечным голодом. Лишь одна великая мечта пережила годы этой беспросветной нищеты — мечта о месте контролера на рейсовых автобусах, что ходят между Рамом и Камом. Однако, как он ни уговаривал шоферов, никто не решился нанять его, все считали, что глухой для такой работы никак не годится. Ему и попробовать ни разу не разрешили, и потому он ни разу даже не прокатился на одном из тех автобусов, что курсировали по дороге, построенной не без его участия. Он только провожал их глазами, когда они мчались мимо, покачиваясь, грохоча и сигналя. С тех пор как он поступил в услужение к матери, его иногда брал с собой Жозеф, когда отправлялся в далекие поездки: капрал должен был следить за уровнем воды в пробитом радиаторе. Жозеф привязывал его к бамперу, давал в руки лейку, — и тогда, наверно, не было на равнине человека счастливее капрала, о таком счастье он мог только мечтать. Эти поездки целиком зависели от доброй воли Жозефа, капрал никогда заранее не знал, возьмет ли он его с собой, иногда он пытался напомнить Жозефу о себе: видя, что Жозеф выводит автомобиль, он бежал за лейкой, залезал на передний бампер, на место отсутствующей фары, и сам привязывал себя веревкой к капоту. Когда автомобиль выезжал на дорогу, капрал в неизменном восхищении, моргая, смотрел на несущуюся мимо него со скоростью шестьдесят километров в час дорогу, на которую он потратил шесть лет своей жизни.

Жена и дочь капрала шелушили рис, стряпали, ловили рыбу. Сам же капрал помогал матери во всех ее начинаниях. Помимо того, что он засеивал пять верхних гектаров и собирал с них урожай, он охотно исполнял все прихоти матери: мостил щебнем дорожки, сажал деревья, пересаживал их, подрезал кроны, полол, в общем, делал все, что она хотела.