|
То есть пока он спал, наши губы сливались, не в силах оторваться друг от друга. Ничем другим мы друг друга не касались, только губами. А она продолжала дрожать. Даже губы ее дрожали. Он просыпался: «Хоть бы выпить чего-нибудь». Он говорил очень медленным, точно одеревеневшим голосом. Она наливала ему шампанское. Он был совершенно пьян, казалось, когда он спит, ему становится гораздо легче и он перестает терзаться, словно страдания утихают в тот момент, как он засыпает, но снова просыпаются, как только он вновь открывает глаза. Не знаю, подозревал ли он о том, что происходит. Но думаю, что все-таки нет, мне кажется, больше всего ему не хотелось просыпаться; тяжело было смотреть на свет, слышать музыку и видеть танцующих людей. Он приподнимался, на десять секунд открывал глаза, потихоньку ругал кого-то, и снова голова его падала на стол. «Пьер, тебе же хорошо здесь. Чего ты еще хочешь? Спи и не волнуйся ни о чем». Тут он вроде бы улыбнулся: «Ты права, Лина, какая ты милая». Ее звали Лина, я узнал это от него. Она говорила с ним необыкновенно ласково. Теперь, когда я узнал ее поближе, я думаю, она делала это не только для того, чтобы мы могли спокойно целоваться, но потому что она очень хорошо к нему относилась, а, возможно, и любила его до сих пор. Всякий раз, когда он пытался подняться, она наливала ему бокал шампанского. Он мгновенно проглатывал его. Вино уходило в него, словно в песок. Он не просто пил, он заливал в себя шампанское. И снова падал. Она наклонялась, и мы целовались. Она перестала дрожать. Волосы у нее совершенно растрепались, губы поблекли, теперь она казалась красивой только мне одному, который слизал ее губную помаду и смял ее прическу. Она была совершенно счастлива и не могла этого скрыть, и потому вид у нее был вызывающий. Он снова начал ворчать. Мы оторвались друг от друга. Он поднялся: «Хочу виски». Она сказала ему, я хорошо это помню: «Ты всегда требуешь невозможного, Пьер. Я не знаю, где официант. Мне придется идти его искать». — «Не беспокойся из-за меня, Лина, я негодяй». На нас смотрели. Мне кажется, никто не смеялся. Те, кто сидели за соседним столиком, где была малышка, с которой я танцевал, перестали разговаривать и только смотрели на нас.
Ему захотелось в туалет. Он поднялся с трудом. Она взяла его под руку и помогла пройти по залу. На ходу он очень ругался: «Какой бордель!» — кричал он так громко, что его было слышно даже несмотря на оркестр. Она говорила ему что-то на ухо. Наверное, успокаивала. Пока их не было, я выпил несколько бокалов шампанского, возможно, четыре, точно не помню. Мы столько целовались, что мне ужасно хотелось пить. Я так желал ее, что внутри у меня все горело. И вот тогда, оставшись один, я сказал себе, что во мне совершается необратимая перемена. Я посмотрел на свои руки и не узнал их, словно у меня выросли другие руки, не те, что были прежде. Я действительно больше себя не узнавал. Мне казалось, что я поумнел за одну ночь, что я понял наконец массу важных вещей, которые до сих пор лишь замечал, но не понимал по-настоящему. Конечно же, я еще никогда не встречал таких людей, как они. Но дело было не только в них. Я прекрасно понимал, что они чувствовали себя свободными, совершенно свободными главным образом потому, что у них куча денег. Нет, дело было не в них. А в том, что я страстно, как еще никогда в жизни, желал женщину и выпил так много, что опьянел. И все то, что я теперь ощутил в себе, наверное, было во мне уже давно. А желание женщины и опьянение, наложившись друг на друга, помогли этому выйти наружу. Я вдруг почувствовал, что все остальное, кроме моего желания, мне безразлично, даже моя любовь к матери, и я могу больше не бояться этой моей любви к ней, а до этого момента я действительно думал, что полностью повязан любовью к матери, и боялся этого. И еще я почувствовал, уже благодаря тому, что был пьян: я жестокий человек. С самого начала я готовился стать жестоким человеком, человеком, который в один прекрасный день бросит свою мать и отправится познавать жизнь далеко от нее, в город. |
