|
Наверно, ей все больше и больше хотелось отдаться мне. Пока ее муж с трудом садился в машину, она, воспользовавшись этим, наклонилась и поцеловала меня в губы. Тут мне сразу захотелось отшвырнуть его, сесть самому за руль и увезти ее отсюда. Захотелось сейчас же переспать с ней. И опять же, словно угадав мое желание, она затолкала меня в машину. Мы снова отъехали. Мужчина совсем опьянел и, видимо, сознавал это. Теперь он вел машину не так быстро, налегая всем телом на руль, чтобы лучше видеть дорогу, тогда как раньше сидел, небрежно откинувшись на спинку кресла. Мы снова въехали в город. Я хотел было его спросить, почему он колесит по городу, но в самом городе предпочитает не останавливаться. Думаю, он и сам этого не знал. Может, ему просто хотелось удлинить маршрут. А может, он других дорог не знал и поэтому все время ездил через центр. Меня все это уже начинало раздражать, тем более что теперь он тащился, как черепаха. И потом, он распоряжался нами по своему усмотрению, не спрашивая нашего мнения, заказывал нам виски с содовой только потому, что сам его любил. Мы остановились у третьего бара. На этот раз он заказал три мартеля, опять же не спросив нашего согласия. Тогда я сказал: «С меня хватит. Пейте сами ваш мартель». Мне захотелось бросить все к черту. Прошел уже час, как мы уехали из «Эдема», и конца этому видно не было. «Извините, — сказал он, — я должен был спросить вас, чего вы хотите». Он взял мой коньяк и выпил его залпом. Тогда я сказал ему: «Никак не могу понять, зачем вам переезжать из бара в бар, а не выпить все в одном месте?» — «Вы еще мальчик, вы ничего в этом не понимаете». Это была последняя осмысленная фраза, которую он произнес в тот вечер. После моего мартеля он выпил еще два. А потом вдруг разом ссутулился и как-то сник. Он сидел на табурете и чего-то ждал. Он казался совершенно счастливым. Я предложил его жене оставить его здесь и уехать со мной. Она сказала, что не может этого сделать, потому что плохо знает хозяина бара и не уверена, что его отвезут домой на следующее утро. Я начал настаивать. Она отказалась. И все же ей все больше и больше хотелось отдаться мне. Это бросалось в глаза, было буквально написано у нее на лице. Она подошла к нему, ласково встряхнула его, сказала, что мы еще не ужинали, а уже одиннадцать часов. Он достал из кармана деньги, положил на стойку, не дожидаясь сдачи, поднялся, и мы пошли к выходу.
И опять мы поехали очень-очень медленно. Она говорила ему, куда ехать, где надо сворачивать, называла улицы. Мы ехали словно наугад. Пока она подсказывала ему дорогу, я приподнял ей юбку и потихоньку стал ласкать ее. Она не сопротивлялась. Он ничего не видел. Он вел машину. Это было потрясающе: я ласкал ее прямо у него под носом, а он ничего не видел. Но даже если бы он увидел, думаю, это не остановило бы меня, потому что если бы он посмел сказать хоть слово, я бы воспользовался этим, чтобы выкинуть его из машины. Мы подъехали к ночному ресторану, нечто вроде бунгало на сваях: там танцевали и ужинали. С одной стороны находилась площадка для танцев. С другой — отдельные кабинеты для желающих поужинать. Он припарковал «делаж», и мы вошли в ресторан. Она поддерживала его и помогала подниматься по лестнице. Он был совершенно пьян. При свете она выглядела очень бледной и измученной. Но я-то знал почему: потому что ей безумно хотелось отдаться мне и еще из-за того, что я делал с ней в машине. Как только я увидел, что люди странно посматривают на нас и вроде бы посмеиваются над ним, у меня пропало всякое желание вышвыривать его вон. Я был с ним заодно против всех, но не против нее. Но в то же время мне уже все это порядком надоело. Она была так ласкова с ним, а он еле двигался: чтобы добраться до ресторана, нам потребовалось три четверти часа. И всю дорогу я ласкал ее. Она выбрала кабинет, который выходил на площадку для танцев, далеко от входа. С великим облегчением он рухнул на стул: больше ему не надо было вести машину и вообще что-либо делать, даже шагать. |
