|
Какую-то секунду я спрашивал себя, что я здесь делаю с этими людьми, но я уже не мог оставить ее. И все же она раздражала меня, потому что была такой ласковой с ним, такой терпеливой, а он так ужасно медлителен. Мы словно увязли с ней вместе в сладком сиропе, стремясь друг к другу и никак не могли из него выбраться. Мне казалось, что с тех пор, как мы вышли из «Эдема», я вижу ее где-то в конце туннеля, и она зовет меня глазами, грудью, губами, но мне никак не удается до нее дойти. Заиграли «Рамону». И вдруг мне захотелось подвигаться, потанцевать. Думаю, даже если бы на площадке для танцев никого не было, я бы один стал танцевать под «Рамону». До сих пор я считал, что не умею танцевать, но тут вдруг сделался классным танцором. Возможно, я бы тогда смог танцевать и на канате. Либо я должен был танцевать, либо вышвырнуть его вон. И знаешь, иногда «Рамона» бывает еще прекраснее, чем мы раньше думали. Я встал. Пригласил первую попавшуюся женщину. Маленького роста, довольно симпатичную. Пока я танцевал с ней, я так желал другую, что даже не ощущал ее в своих объятиях. Мне казалось, что я вообще танцую один. Когда я вернулся к ним, я понял, что очень пьян. Она смотрела на меня широко открытыми, блестящими глазами. Позднее она сказала мне: «Когда я увидела, что ты танцуешь с другой, я закричала, но ты не услышал». Я понял, что ей плохо, что она несчастна, но не знал почему. Думал, что, может быть, это из-за него, что, пока я танцевал, он, может быть, сказал ей что-нибудь, упрекнул. На столе стояли три яйца под майонезом. Он подцепил одно яйцо целиком, засунул его в рот и принялся жевать. Яйцо струйкой текло у него изо рта до самого подбородка, но он этого не замечал. Вслед за ним я подцепил и свое на вилку и, так же как и он, целиком засунул его в рот. Она рассмеялась. Он тоже стал смеяться, по-моему, мы были похожи на трех закадычных друзей. Он проговорил медленно, с набитым ртом: «Ты мне нравишься, парень». И заказал шампанское. С тех пор как я пошел танцевать, она, казалось, на что-то решилась. Я понял, в чем дело, когда принесли шампанское и она принялась за дело. Она наполнила его бокал до краев и, держа в руках бутылку, ждала, пока он выпьет. Он выпил залпом. Тогда она налила себе, мне и снова ему. И опять же она дождалась с бутылкой в руке, когда он выпьет второй бокал. Тогда она снова налила, но уже ему одному. А потом еще раз — итого четыре раза подряд. Я смотрел на нее как завороженный. Я понял, что приближается момент, когда мы наконец останемся с ней одни.
Нам принесли три порции камбалы, украшенной кружочками лимона. Видимо, это и был весь наш ужин, не считая яиц под майонезом. Было двенадцать часов ночи. В ресторане яблоку негде было упасть, подавали только выпивку. Он съел половину своей камбалы и заснул. Я выпил свой бокал шампанского и попросил у нее еду. Съел всю свою камбалу, а потом еще и ее, когда она мне предложила. Еще никогда в жизни мне не хотелось так пить, есть и спать с женщиной. Внезапно глаза ее расширились, а руки начали дрожать. Она встала, перегнулась через стол, на котором лежала его голова, и мы поцеловались. Когда она снова выпрямилась, губы у нее обесцветились, а у меня во рту остался миндальный привкус от ее помады. Она продолжала дрожать. Муж ее спал. Мы склонились друг к другу, и я поцеловал ее в губы. «На нас смотрят», — сказала она. Мне было наплевать. Тем временем он начал просыпаться. Можно было предугадать, когда он проснется: он ворчал и встряхивался, и у нас было время оторваться друг от друга до того, как он поднимет голову. «Что мы здесь делаем?» Она ответила очень мягко: «Не волнуйся, Пьер, вечно ты что-то выдумываешь». Он снова выпил и снова заснул. Мы опять склонились друг к другу через стол и поцеловались поверх его огромной головы. То есть пока он спал, наши губы сливались, не в силах оторваться друг от друга. Ничем другим мы друг друга не касались, только губами. |
