Глейхен жадно глотал пищу, как человек, не евший много дней, а вино пил точно воду. Вольфганг, закутанный в старый халат, молча курил свою «Виргинию». Наконец, Глейхен утолил голод и жажду; он поднялся, проковылял по комнате и упал в кресло.

– Вы хромаете, Глейхен? – спросил Вольфганг.

Глейхен сделал пренебрежительный жест рукой.

– Пустяки, – ответил он, – я упал во время бегства. Несколько дней покоя – и колено заживет.

Он помолчал, пристально глядя перед собой, затем медленно начал свой рассказ, несколько минут назад прерванный Вольфгангом.

– Я больше не мог этого выносить, – начал он. – Конечно, я знал, что война – не игрушка, но то, что происходит на фронте, – это не война, это бойня и разбой.

Части, в которой находился Глейхен, было дано задание очистить от партизан район под Петербургом. Главные операции были возложены на войска СС.

– Профессор, – воскликнул он, – что они сделали с молодежью в своих трудовых лагерях и военных школах! Будь они прокляты! Прокляты! Превратили наших юношей в диких зверей, в осатанелых бестий!

Нет, нет, он больше не мог этого выдержать ни единого дня. Охваченные пламенем деревни, пылающие амбары, женщины и дети в огне, повешенные, расстрелянные, забитые насмерть, пытаемые, голодные, толпы евреев, толпы партизан, расстрелянных и брошенных в могилы, ими же самими вырытые! Нет, нет, нет, ни одного дня он не мог больше оставаться там. А теперь даже говорить об этом он не хочет. Ни говорить, ни вспоминать.

– Профессор, – вскричал он, – лучше жить в норе, под землей, как живут звери, чем видеть эти подлости! Пусть лучше меня повесят, отрубят мне голову или разорвут на куски!

Обессиленный Глейхен замолк.

– Мерзавцы! – вырвалось у Вольфганга.

Оба долго молчали. Глейхен сидел неподвижно и смотрел в пространство. Перед его взором проносились мрачные видения.

Наконец, Вольфганг поднялся, чтобы взять новую сигару.

– Что вы сейчас собираетесь предпринять, Глейхен? – спросил он. – Какие у вас планы?

– Какие планы? – Глейхен медленно выпрямился. – Прежде всего я хочу отправиться в Амзельвиз, обнять жену и сына, – ответил он. – Затем разыскать своих единомышленников в городе, и тогда…

– Что тогда?

– Тогда, – начал Глейхен, постепенно обретая бодрость и уверенность, – тогда я поеду в Берлин, где работает крепкая и решительная боевая группа. Они дали мне знать на фронт, что нуждаются во мне. У них есть даже подпольная радиостанция. Война, дорогой друг, – продолжал он спокойно, – война будет длиться не вечно, русские двинули на нас огромные армии, оснащенные куда лучше нашего. У них тьма превосходных танков, с которыми не в состоянии состязаться сам ад. Партизаны сражаются в тылу, это тоже целые армии. Они пускают под откос поезда, выводят из строя паровозы и железнодорожные пути.

– Взгляните-ка на «неизвестного солдата», – прервал его Вольфганг, – он многому научился у вас! – Вытащив листовку из кучи бумаг, он передал ее Глейхену.

Глейхен жадно и радостно накинулся на нее.

– Завтра я увижу его! – воскликнул он. – Это старик с двумя таксами – надеюсь, что он хорошо делает свое дело.

«МЕНЕ – ТЕКЕЛ – ФАРЕС» – было озаглавлено анонимное письмо. «Поворотный пункт в войне уже наступил. В России, в Африке, на море и в воздухе – повсюду немецкая армия вынуждена перейти к обороне.