Разговор прервался. Яньянь шепнула что-то на ухо сыну и подтолкнула его к выходу. «Куда он идет?» – спросил Мицуру. Женщина написала: «Сяомань пошел искать женщину, больную лунатизмом». Очевидно, они собирались помочь ему отыскать Аои. Мицуру поблагодарил, сказав: «Се-се», и проводил мальчика до дверей. Он хотел выйти вместе с ним в коридор, но Яньянь его остановила. Он послушно ей подчинился. Харуо сказал, что с наступлением ночи гвардейцы начнут охоту на заложников. Чтобы убить время? Чтобы разрядить избыток энергии? Стать орудием для разминки застоявшихся в бездействии гвардейцев, нет уж, спасибо. Ему стало ужасно жалко Вельветмена, который, ничего не подозревая, мог легко стать жертвой жестокого избиения. В условиях этого балагана под названием «военное положение» можно только позавидовать детям, которые свободно снуют по всему кораблю.

Так-то оно так, но не подвергается ли опасности и Аои, блуждая одна по ночам? Что, если ее схватят озверевшие гвардейцы и изнасилуют? Харуо сказал, что Аои стала наложницей Брюса Ли. Если этот человек с шутовским именем и есть закулисный руководитель, Аои находится в безопасности? Нет, еще неизвестно, что ей угрожает от самого этого закулисного махинатора. Примерно через час Сяомань вернулся. Он доложил матери о результатах, и она написала его слова на бумажке. Мицуру понял, что тот повсюду искал Аои в толпе, но не нашел.

Кара запором продолжалась.

Яньянь предложила Мицуру чай и печенье. Когда их глаза встречались, она едва заметно улыбалась, стараясь его не обидеть. Время от времени она, запинаясь, робко заговаривала с Мицуру, ласково бранила балованного сына, точно у себя дома. Как-то само собой Мицуру превратился в гостя, приглашенного к чужому семейному очагу.

У Сяоманя слипались глаза. Понукаемый матерью, он торжественно сказал Мицуру: «Вань-ань», и забрался в постель. Яньянь, повернувшись спиной к Мицуру, начала переодеваться. Уставившись на откинувшуюся назад плотную спину, он захотел прижаться щекой к ее гладкой белизне. Женщина, точно почувствовав его взгляд, медленно повернулась. Мицуру поспешно опустил глаза, смущенно почесывая лоб. Решив, что уже можно, он поднял голову, но она, полураздетая, все еще смотрела в его сторону, прикрывая руками груди. Не зная, куда девать глаза, он бросился на кровать и зарылся лицом в подушку.

Спустя несколько часов в коридоре внезапно послышался шум, и Мицуру проснулся. Яньянь как раз собиралась выйти из каюты. Качка продолжалась, но двигатель не работал. Взглянул в иллюминатор, но там не было ничего, кроме моря, блестевшего, как чешуя, при свете луны и бортовых огней.

Примерно через час судно возобновило движение, Мицуру вновь погрузился в сон, Яньянь не возвращалась.

Когда он проснулся в следующий раз, двигатель корабля вновь замер. Сяомань спал, Яньянь все еще не пришла, в иллюминаторе смутно виднелись очертания острова. Но, судя по тому, что на острове не было никаких огней, он был необитаем.

Наконец наступило утро. Зайдя на цыпочках в загаженный гальюн, нашел унитаз почище, присел, и тотчас вода там вскипела фонтаном, вверх хлынуло дерьмо, затопляя все вокруг. Выбравшись из этого «дерьмового» сна, Мицуру обнаружил, что население каюты увеличилось на одного человека. Каюта была наполнена вонью гниющих водорослей и животного жира, а обладатель этих запахов спал без задних ног, прилипнув, как слизняк, к полу. В этот момент Сяомань тоже проснулся и, заметив этого, казалось, насквозь отсыревшего человека, преспокойно разлегшегося посреди каюты, завопил:

– Цзю-цзю!

Мать цыкнула на него и с выражением мольбы на лице пыталась угадать реакцию Мицуру.

– Кто это? – спросил Мицуру, указывая пальцем на спящего мужчину.

Она схватила лист бумаги, лежавший у изголовья, и написала: «Мой младший брат».