— Даю слово, что не стану делиться, — сказала она.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем дело?

Он крепко сжал челюсти, решительная линия рта не дрогнула.

— Ричард?

— Я не хочу выглядеть жалким дурачком-лунатиком, — тихо сказал он. — До сих пор ты видела во мне убийцу, ты видела во мне чудовище, а теперь я добавил к этому горестную сентиментальность, заставляя себя жалеть или смеяться надо мной. Я все время все порчу.

Ее пульс ускорился. У Шарлотты перехватило дыхание.

— Портишь что?

— Порчу впечатление о себе, переставая казаться способным и уверенным. Лучше, чем я есть.

Он снова смотрел на нее с той же сильной мужской потребностью. Она не могла себе этого представить. Это было прямо здесь. Ей было интересно, понимает ли он вообще, что говорит его взгляд. Нет, скорее всего, нет.

Он хотел казаться лучше ради нее. Он хотел, чтобы она полюбила его, и он сказал ей то, чем не собирался делиться. Ей хотелось сказать ему, что она все понимает, поделиться чем-то столь же интимным…

— Я чуть не убила своего бывшего мужа. — Это просто вырвалось из нее. Мать Рассвета, зачем она это сказала? Из всего, что она могла ему рассказать, это было последним в списке.

Глаза Ричарда расширились.

— Я такая идиотка, — прошептала она.

Фаэтон остановился. Она рефлекторно посмотрела в окно. Перед ними раскинулось красивое поместье — три этажа бежевых каменных стен, арочные окна и огромный каскад белых ступеней, спускающихся на зеленую лужайку.

Джордж открыл дверь.

— Добро пожаловать в поместье Камарин.

Он протянул ей руку, она оперлась на нее и вышла. На верхней площадке лестницы их ждали трое. Мужчина, несомненно, был голубокровным: высокий, широкоплечий, сложенный для битвы. Его лицо было классически красивым, особенно потому, что он собрал свои длинные светлые волосы в низкий конский хвост. Прическа подчеркивала мужественный подбородок.

Женщина рядом с ним, должно быть, была Розой. У нее была идеальная фигура, не то, чтобы худощавая, но и не пышная, а скорее подтянутая. Лицо у нее было нежное, с тонкими чертами и большими глазами, обрамленными густыми ресницами, за которые в какой-то момент своей жизни Шарлотта отдала бы правую руку. Ее принадлежность к Грани была очевидной. Ее выдавало не отсутствие красоты или самообладания, а выбор стиля. Он ей слегка не подходил, а для высшего общества это было все равно, что повесить на шею табличку с надписью «Дилетантка».

Ее платье, вероятно, было сшито по последней моде — ткань была хорошего качества, и работа выглядела безупречной, но бледно-желтый, привлекательный сам по себе цвет, не льстил ее коже. Ее прическа была чересчур изысканной для домашнего вечера, а локоны были завиты по зимнему варианту, явно не для поздней весны. Все это больше подходило женщине чуть постарше, которая заслужила право отклоняться от последних тенденций в моде в силу своего статуса, достижений или репутации. Роза же все еще находилась в той возрастной категории, когда женщины должны быть на пике моды. Скорее всего, она брала в пример другую женщину, возможно, мать графа или его старшую сестру.

Камарины наверняка наняли стилиста, но ни одной женщине не хотелось, чтобы ей постоянно твердили, что ей не хватает вкуса. Если рассказы Элеоноры о характере Розы были правдой, она либо выходила из себя и увольняла стилиста, либо, что более вероятно, консультировалась с ним только по особым случаям. Она ни в коем случае не совершала никаких преступлений против моды, но и в тоже время она никогда не станет примером для того, что нужно взять на вооружение.

Присмотревшись, стало видно, что граф тоже предпочел немного устаревший покрой своей одежды.