На муравейнике тетрамориуса цеспитуса царит необычное возбуждение. По тревоге все жители муравейника высыпали наверх.

Сегодня утром с воздуха на землю падает множество крошечных крылатых муравьев. Они хотя и малы, но крупнее своих воспитательниц-рабочих. Ну чем не лакомая добыча! Тетрамориусы волокут ее в свои подземные кладовые.

Выше всходит солнце, жарче его лучи, короче тени от коричневых скал. Все чаще и чаще прилетают самки, и рои неутомимых муравьев редеют, хотя их остатки сливаются вместе. Теперь над всем скалистым распадком, нависшим над угрюмой пропастью, остался только один рой. А на земле продолжают ползать муравьи. Время от времени отяжелевшие самки разлетаются. Им предстоит трудная задача — основание нового муравейника, и на пути ее выполнения так мало удач!

С каждой минутой становится жарче. Муравьи прячутся в тень и постепенно прекращают полеты. Еще выше поднимается солнце и повисает над жаркой пустыней. Из каньона начинает дуть сильный, порывистый ветер. Брачный лёт крошек-муравьев прекратился. Пройдет два-три дня, самки отломают свои фиолетовые крылья и начнут устраивать убежища. Самцы все все до единого погибнут, и тогда в муравейниках вновь потечет обычная, будничная жизнь, пока не наступит новая весна пустыни.

Гнездо грифа

Сверху хорошо видны каньоны Чарына, красные, обрывистые, причудливые, изрезанные ветрами и дождями, величественные и древние.

Жаркий летний день кончается. Заходящее солнце бросает лучи на каньоны, и они еще больше краснеют, становятся багровыми.

Наступает беззвучная ночь. Не слышно здесь пения кузнечиков или сверчков, крика птиц. Лишь иногда донесется далекий и слабый шум горной речки из глубокого каньона. Всходит луна, освещает молчаливую пустыню, и тогда каньон и бегущие к нему овраги становятся совсем черными, бездонными пропастями.

А утро, как всегда, приходит радостное, ясное, с синим чистым небом и свежим, бодрящим воздухом. Но солнце уже греет, и чудится предстоящий жаркий день.

Фотоаппарат, бинокль, полевая сумка — все это повешено на плечи и раскачивается на ходу. Я вышагиваю по ровной пустыне, уложенной мелким щебнем. Вот на пути овраг. За ним другой. По нему не спуститься, его надо обойти стороной вверх, потом вниз. Подъем труден. Ноги скользят по крутому склону.

На скале гнездо грифа, но пустое. Валяются кости горных козлов, их рыжая шерсть, черепа песчанок.

Голый, гладкий оранжевый склон пологой горы весь пронизан норками песчанок. От норки к норке проложены тропинки. Кое-где они сливаются в глубокие торные тропы. Здесь была большая колония этих зверьков. Но теперь на склоне горы ни одного кустика или былинки. Все давно съедено, уничтожено начисто, до основания, и норки покинуты. Теперь колония, как большой вымерший город, пустой и угрюмый. Такие погибшие колонии возле каньона Чарына встречаются часто.

Из глубокого оврага приходится спускаться по оранжевому склону к реке. Иногда ноги проваливаются по колено в опустевшие подземные галереи песчанок. В тугае еще жарче. Но приятной прохладой и свежестью веет от бурного Чарына. На его берегу я натыкаюсь на остатки бивака. Клочья бумаги, коробки из-под папирос, консервные банки, водочная бутылка, остатки сгоревшего рюкзака и портянки и толстая скорлупа яйца грифа. Здесь побывали враги природы, следы их мотоцикла еще заметны вверху в пустыне. Одурманив голову алкоголем, они разорили гнездо, лишили птицу ее единственного детища ради глупого и злого озорства. Оплошность с огнем причинила им неприятность и омрачила их разгульную поездку.

Жаль грифа, птицу ныне редкую, исчезающую. Если она не будет взята под строжайшую охрану вместе с другими видами орлов, через 50 лет мы уже не увидим ее, так легко планирующую в синеве неба, не встретимся с гордым взглядом ее пронзительных глаз.