Орлы уничтожают больных животных, истребляют вредных песчанок и несут службу оздоровителей в природе.

А тугайчик у Чарына изумителен. У самой воды разместились густой лавролистный тополь и туранга, стройный реликтовый ясень и изящный клен. Кое-где в пышную зелень вкраплена светло-зеленая листва лоха. Поближе к деревьям располагаются кустарники караганы, чингиля, барбариса, тамариска, высокие, стройные, совсем не такие, как в пустыне. Все ближе к горам кустарники селитрянки и солянка-анабазис и, наконец, повыше к скалам на сухой земле — прозрачный саксауловый лес. Здесь растет все, что и на больших просторах пустынь, только сочнее, здоровее и как-то приветливее.

В каждом тугае по-разному сочетаются растения, но всюду они теснятся друг к другу куртинками.

Изредка река образует песчаные отмели, занятые порослью веселых ив, откуда несутся неумолчные песни соловьев.

Я перехожу из тугайчика в тугайчик, иногда пробираюсь у самой воды, иногда пересекаю по верху грозные, отвесные утесы, карабкаюсь по скалам. И везде свои особенности климата. В одном тугайчике почему-то прохладнее, туранга еще разукрашена, будто ягодами, зелеными шишечками неразвившихся семян; в другом жарче, и от неожиданности я замираю: все бело, вся земля покрыта толстым слоем белого пуха семян туранги.

Прокричит иволга, высоко в камнях послышатся жестяные крики кекликов, угрюмо заворкует горлица.

И всюду много насекомых, самых разных, иногда необычных. Летают черные, в белых пятнах, с оранжевой перевязью на брюшке бабочки-ложнопестрянки. В воздухе степенно жужжат оранжевые осы. На цветок караганы садится большая разряженная оса-блестянка. Вот два зеленоватых жука с красными пятнами. В сачке жуки по бокам головы и брюшка выпустили прозрачные красные выросты. Они вздулись, переливаются рубином и вздрагивают. На траве замер крошечный, едва ли не больше миллиметра, жук-златка. Тут настоящее сборище насекомых, и весьма вероятно, что в этих изолированных участках они уцелели от катастрофических колебаний климата.

На следующий день приходится вновь подниматься наверх по крутым обрывам. Солнце печет, стучит в висках кровь, захватывает дыхание. Все дальше и дальше дно каньона, и река становится узкой извилистой лентой в оправе зеленых тугаев. Вокруг же опять совершенно необычные цветные скалы: зеленые, желтые, фиолетовые, черные. Такое причудливое сочетание камней я вижу впервые в жизни, сколько красоты в этих громадах необыкновенной формы и расцветки, созданных миллионами лет жизни Земли, настойчивой работой ветра, воды, сменой температур…

На одном выступе скалы видно что-то мохнатое, серое. Да это опять гнездо грифа! И будто в подтверждение догадки, оттуда срывается большая черная птица и, степенно планируя, уносится вдаль.

К гнезду подобраться нелегко. Но цель близка: несколько рывков — и я рассматриваю птенца. Он, пожалуй, крупнее курицы. Тело его покрыто нежным темным пухом, из которого кое-где торчат голубые пеньки будущих перьев. Большая голова совсем голая, морщинистая, как у лысого, аккуратно бреющегося глубокого старика. Глаза открыты, взгляд их удивительно страдальческий и горестный. Ритмично на них набегает прозрачное голубое веко. Грифенок неподвижен, но волнуется, его тело вздымается от прерывистого и глубокого дыхания.

Гнездо грифа метра полтора в диаметре и около метра высотой, сверху плоское, совершенно ровное. Оно сложено из множества мелких саксауловых веток, переплетенных между собой. По остаткам пищи ползают муравьи-тетрамориусы. На совершенно голых скалах они обосновали свой муравейник и питаются объедками со стола птицы-великана. Ну что же, добыча неплоха! Вот только что они будут есть, когда грифенок вырастет и покинет гнездо?

Крупные мухи, наглые и назойливые, ползают по гнезду. Они тоже нашли здесь поживу. Над самой головой птенца крутятся мелкие мошки. Тут и кровососущие мошки, и слезоедки, и еще неизвестно какие.