Хорошо всё-таки быть волчицей. Благодаря обострённому слуху она поняла, что Милова шла из дальней светлицы на кухню, и, спрятав веточки, метнулась к лавке. Подальше от печи и стола с травами и отварами.

Милова вернулась побледневшей и с красными глазами. Она так напоминала Зофью в ночь перед замужеством, что Маржана вскрикнула. Неживая, уставшая, как будто всю душу выпили. Она хлюпнула носом и затрясла ладонями, затем прижалась к печи и сползла на пол.

Кажется, у Миловы закончились силы, чтобы рыдать. На душе у Маржаны стало гадко: и эту-то женщину она лишит… А кем ей, собственно, приходился Баат? Она прикусила губу. Нет, всё-таки лиса стоило убить. Хотя бы за то, что водился с другими, а потом с улыбкой переступал порог этой избы. Как будто ничего и не было.

Так хотелось сказать: «Отплачешь и встретишь витязя получше к следующей весне», – но Маржана вовремя прикусила язык. Ведунья в горе страшнее Лунносерпой. Не стоило отбирать у неё последнее – надежду, что Баат выживет и останется рядом какое-то время.

Маржана вышла на крыльцо. Баат стоял во дворе и сжимал в руках меч. Впервые он не улыбался и не хохотал. Видеть его таким было странно.

– Эй, – она окликнула витязя.

Баат развернулся. Маржана уловила во взгляде лиса такую твёрдость и решительность, что чуть не испугалась. Но нет: бояться ей было нельзя. Не после клятвы.

– Всё в порядке, красавица, – он усмехнулся.

– Возьмёшь меня с собой к капищу? – Маржана посмотрела на землю. Ах, как славно цвели первоцветы!..

– Это зрелище не для девок, – Баат покачал головой. – Оставайся у Миловы и будь рядом с княжичем.

– Нет, – процедила она сквозь зубы. – Я должна помолиться.

– Уж тебя-то Велес и так услышит, – протянул витязь. – Мне бы твою волколачью удачу!

– Тогда позволь мне помолиться в капище, – не отступала Маржана.

Если откажет – ничего страшного, она сама найдёт дорогу. В конце концов, на каждой улице хватало народу. У каждого можно было спросить.

– Как скажешь, – согласился Баат. – Вместе помолимся.

Вот теперь полдела сделано. Оставалось дождаться вечера и надеяться, что Милова ничего не поймёт и не узнает о пропаже жгучеяда. Потом она, возможно, проклянёт Маржану – и пусть. С проклятием ведуньи как-нибудь можно совладать. Чонгар вон сколько прожил! И ещё не умер.

Маржана надеялась, что витязь примет её помощь. Вечно хмурый и прячущий боль, он мог отказаться и сказать, мол, это будет нечестно, отравленное лезвие непременно навлечёт проклятие богов. Поэтому Маржане тоже придётся кланяться кумирам и просить их заступничества – чтобы помогли и не гневались после.

«О Велес-заступник и Мокошь-матушка, – запричитала она про себя, – возьмите одну жизнь вместо двоих и смешайте её с небесной рекой. Пусть в поединке падёт Баат-чародей и пусть душа Чонгара-охотника успокоится».

Никто не заслужил такой боли и такого чёрного проклятья. Так же, как Маржана не заслужила крови на своих ладонях. Она не сможет убить Баата даже в волчьей шкуре – и тогда погибнет сама, нарушив клятву. Поэтому Чонгар должен выжить, и он выживет.

«И я больше не буду бояться», – твёрдо закончила Маржана, стараясь подавить нарастающий страх. Не ей, стоящей одной ногой в мире мёртвых, трястись при виде боя. Она вообще не должна жалеть этих охотников, но сердце почему-то упрямо тянулось к ним и переживало. Вот ведь глупое.

– Больше. Никакого. Страха, – шикнула она на саму себя и тут же ощутила, как человеческие зубы сменяются волчьими клыками.

3.