— Но… в этих кроссовках…

— Можно пойти в бистро. Какое-нибудь маленькое бистро. Или маленький отель с маленькой комнатой и огромной кроватью. Или тебя ждут? Муж? Друг?

— Ни тот ни другой. Я, к счастью, разведена.

— И я. Дети есть?

— Маленькая падчерица, она живет в Нью-Йорке. А у тебя?

— Никого… только я, моя работа, Париж и щедрая мисс Уинтроп. Позволь пригласить тебя на обед, — попросил он и, надев очки, посмотрел ей в глаза так же пристально, как рассматривал флакон из слоновой кости.

— Я пока что не голодна, но мне интересно… то есть… мне интересно, чем ты занимаешься… хочется посмотреть твои работы, — тихо и беспомощно произнесла Билли и, не выдержав его взгляда, опустила глаза.

— О! Конечно. Непременно. Точно. Отличная идея. В мастерской… да… именно там. — Черт! Он понял, что опять покраснел.

— Это далеко отсюда?

— Нет. Совсем нет… Мы можем поймать такси.

Сначала они молча ехали в машине, потом молча вошли в большую светлую мастерскую, так же молча проследовали мимо стоявших повсюду геометрической формы фигур, не обратив на них никакого внимания, и молча направились прямо в маленькую полутемную спальню, где обнялись и начали целоваться — жадно, безудержно и страстно, почему-то совсем этому не удивившись.

Они целовались долго, обоих трясло от возбуждения, и так продолжалось, пока Билли не сбросила плащ, не скинула кроссовки и не выскользнула из его объятий, чтобы он смог снять пиджак. Но времени на раздевание у них уже не осталось — желание охватило их с такой силой, что они, не в состоянии совладать с собой, немедленно бросились на кровать. Билли, все еще в свитере, расстегнула джинсы и стала их стягивать, а Сэм избавлялся от своих джинсов и ботинок. Он вошел в нее молча и решительно, а она приняла его, растворившись в неизбежности, с бесстыдной открытостью, желая одного — чтобы он был с ней и брал ее безо всякой нежности. Он не заботился о ее удовольствии, а она — о его, они сошлись только ради удовлетворения собственного желания, получили то, что было им так нужно, и растворились полностью в этом едином порыве. И когда удовлетворение пришло одновременно, это было так неожиданно, что после всего они долго лежали рядом и хохотали, потому что так не должно было произойти — сразу, бездумно. А потом они сняли оставшуюся на них одежду и заснули в объятиях друг друга, так и не произнеся ни слова.

— Детка моя дорогая, если ты и сейчас не голодна, в тебе нет ничего человеческого.

Билли открыла глаза, снова зажмурилась и поняла, что лежит в теплой постели рядом с замечательно пахнущим обнаженным мужчиной, с которым познакомилась всего несколько часов назад. Вот это да, подумала она лениво, ну и история. Сэм нежно терся о ее губы, пробуждая ото сна.

— Я и тогда была голодная, просто не хотелось ждать… я бы не смогла… так долго терпеть… — Она дважды зевнула, с удовольствием постанывая. — Как ты мог столько говорить о еде?

— Но я же не мог просто сказать «давай трахнемся»?

— Почему? Это я не могла, а ты мог.

— А ты почему не могла? — спросил он, лаская под простыней ее грудь.

— По доброй американской традиции первым предлагает мужчина. Теперь моя очередь. Давай трахнемся.

Билли Айкхорн, бедовая, разведенная, богатая, знаменитая, предмет всеобщего внимания и обсуждения, не могла сказать «давай трахнемся», а Ханни Уинтроп, учительница, живущая в Париже, могла говорить все, что ей вздумается. Ее ученики в Сиэтле не станут возражать.

— Давай трахнемся, — радостно повторила она.