Изменить размер шрифта - +
Справа тянулась улочка с серыми каменными домами по обе стороны, тихая и безлюдная в такое время дня.

Адам бежал по улице, срезая угол через Рыбачий переулок, небольшой проход между высокими глухими стенами, обогнул заросший участок, кое-как возделанный женой одного из церковных старост, перебрался на другую сторону реки, перепрыгивая через отполированные темные валуны и камни и, преодолев проволочное ограждение, понесся через густой лес, прилегающий к нижнему склону холма. Он бежал, пока не выбился из сил, уверенный в том, что если остановиться, то вновь услышит отголоски родительской ссоры.

В последние несколько недель конфликты становились все ожесточеннее. У него не было ни братьев, ни сестер, которые могли бы разделить с ним свалившееся на него бремя, не было и другой семьи, с которой он мог бы поделиться своими невзгодами, да и во всей деревне, по его мнению, не было человека, с которым он мог бы поговорить. Он целиком подчинялся своим родителям и так или иначе понимал, что это — дело личное и не следует, чтобы кто-либо вообще узнал об этом. Но он не имел понятия, что делать, как противостоять происходящему вокруг него. Его красивая, молодая и счастливая мать — счастливая, по крайней мере, когда они оставались одни, — которую он обожал, превратилась в бледную вспыльчивую тень самой себя, а его отец, крупный и дородный, с багровым цветом лица, стал еще крупнее и багровее. Иногда Адам смотрел на руки отца, большие и сильные, скорее руки труженика, чем служителя Господа, и содрогался. Он знал, как они умели владеть ремнем. Отец верил в необходимость порки сына на благо его души при малейшем проступке. Адам не очень возражал в отношении себя: к этому он привык. Почти привык. Но он боялся, слепо и безотчетно, что отец изобьет мать.

Он так и не понял, из-за чего они ругались. Иногда ночью, когда он лежал в своей темной спальне, до него через стену доносились отдельные слова, не имевшие смысла. Его мать обожала горы и реку, деревню и вообще жизнь жены пастора, и у нее были десятки, а по мнению сына, сотни друзей, так почему же она выкрикивала, что одинока? Почему она говорила, что несчастна?

Не думая о том, куда направиться, он выбрал любимый путь сквозь деревья вдоль ниспадающего каменистого ручья и далее вверх по холму мимо белых пенящихся всплесков, образуемых в заводях водопадами, карабкаясь между березами, рябиной и падубом, сквозь лиственницы и ели, двигаясь к месту, где лес редел, уступая место гористому склону.

Теперь он замедлил шаг, сильно задыхаясь, но по-прежнему продвигаясь вперед по следам отар, сквозь траву и колючий вереск, огибая скалистые обнаженные породы, возникшие многие тысячелетия тому назад из-за вулканического и ледникового неистовства. Он шел в направлении высеченной из камня плиты с крестом, приписываемой преданиями пиктам, народу, обитавшему на этих холмах еще до пришествия скоттов, и охранявшей холм, намного возвышаясь над деревней и рекой. Он всегда приходил туда, когда ему было тяжело на душе. Плита стояла у небольшого леса со старыми шотландскими соснами, который являлся частью древнего Каледонского леса, опоясывавшего горы в далекие века, и была его собственным особым местом уединения.

Она находилась там на плоской вершине хребта вот уже почти полторы тысячи лет, наполовину окруженная старыми деревьями, возвышаясь под небольшим углом к вертикали и господствуя над округой, простиравшейся в ясный день миль на тридцать к югу и всего на две-три мили к северу, где высокие горы закрывали небо. На обращенной к солнцу лицевой стороне плиты был изображен огромный крест, заключенный по обыкновению кельтов в колесо и высеченный с замысловатыми кружевными узорами — композиция, символизирующая бесконечность жизни. С обратной стороны плиты были вырезаны языческие символы — змея, зазубренный сломанный посох, зеркало и полумесяц, — и против этой символики резко возражала вся деревня и, в частности, его отец.

Быстрый переход