Изменить размер шрифта - +
Томас Крэг говорил Адаму, что эти каменные символы высечены поклонниками дьявола, оставившими их там, на высоком одиноком склоне, в качестве тайного послания всем тем, кто будет жить после них. Иногда Адам считал настоящим чудом, что камень не был снесен, сломан и полностью разрушен, — возможно, это произошло потому, что он находился слишком далеко от деревни и на это понадобились бы огромные усилия, или потому, что втайне люди боялись до него дотронуться. Сам он не боялся. Но он чувствовал его силу — особую дикую магию.

Достигнув камня, он опустился у его подножия и, убедившись, что никто не мог видеть его, кроме кружившего в отдалении канюка, дал наконец волю слезам.

Но девочка видела, как он подходил к камню. Она и раньше часто замечала его, мальчика ее возраста, пролагавшего себе путь через вереск, и пряталась — либо позади камня, либо среди деревьев, а то и в мягком находящемся в постоянном движении легком тумане, часто опускающемся на это место.

За последнее время она трижды заставала его плачущим. Это тревожило ее. Ей хотелось узнать, почему он такой несчастный, она желала, чтобы он по-прежнему так же смеялся и прыгал, как тогда, когда принес с собой коричнево-белого щенка колли. Она так и не отважилась подойти к нему. Ей нельзя было здесь находиться. Брат будет гневаться, если узнает, что она далеко отошла от него, но ей надоело смотреть, как он работает. Стамески, молоточек, кернеры и другие необходимые ему инструменты аккуратно лежали на вереске вместе со свернутым трафаретом, который он прикреплял к камню, чтобы отметить очертания узоров.

Собака в тот раз увидела ее и залаяла, ощерившись. Это ее удивило. Обычно собаки любят ее. Но она не подошла к мальчику. Она не хотела, чтобы он увидел ее.

 

Наконец он выплакался. Распрямившись, он посопел, вытер лицо рукавом джемпера и огляделся. Он слышал одиночные крики орла, парившего высоко в небе. Он прищурился, вглядываясь в голубую высь, но блеск за тучами был слишком ярок, и он затряс головой и закрыл глаза. Когда он открыл глаза, то на мгновение увидел девочку, всматривавшуюся в него из-за деревьев. Он вскочил, пораженный.

— Эй! Кто там? — Ветер унес его крик. — Где ты?

Но ее и след простыл. Он пробежал несколько шагов к деревьям.

— Выходи. Я тебя видел! Покажись! — Он надеялся, что она не видела, как он плакал. Покраснев от смущения при этой мысли, он всматривался сквозь мягкие, красные, очищенные от коры стволы деревьев. Но она ушла.

Лишь с наступлением сумерек он побрел назад к дому. Еще с дороги, проходящей через густые заросли деревьев на крутом берегу ручья, впадавшего в реку, он увидел огонь лампы в окне отцовского кабинета. Обычно в это время из трубы кухни в небо поднимались кольца голубого дыма, но сейчас на фоне темнеющего неба они не просматривались. Явно нервничая, он подумал, кто будет готовить ужин — миссис Бэррон, которая вечером часто оставалась кухарничать, или мать, одевавшая поверх платья фартук и возившаяся на кухне с большими железными кастрюлями.

Он на цыпочках приблизился к задней двери кухни со стороны двора, сбоку от дома. В кухне вообще никого не было, и на плите не стояли кастрюли. Она была холодной. С замиранием сердца он прокрался в задний холл и прислушался, все еще опасаясь, что ссора продолжается, но в доме было тихо. С облегчением вздохнув, он прошел на цыпочках в переднюю часть дома, задержавшись на длительное, напряженное мгновение у кабинета отца, а затем повернулся и взбежал наверх.

Спальня его родителей выходила через стену к кирхе. Комната была обставлена аскетично: железная кровать, покрытая бледно-желтым стеганым покрывалом, тяжелая деревянная мебель, монотонная, не оживленная картинами или цветами. На туалетном столике матери, не отягощенном косметикой, духами или пудрой, лежали рядом из одного набора аккуратно сложенная щетка для волос с оправой из слоновой кости, щетка для одежды и расческа.

Быстрый переход