– Вин!

– Да.

– Почему ты оказался в больнице?

– Ничего особенного.

– Ты серьезно? – Она корчит гримасу.

– Вполне серьезно.

– Ты собираешься мне врать? – Она смотрит на меня в упор, а когда я не произношу ни слова, добавляет: – Мама говорит, что ты вообще не хотел быть отцом. Это правда?

– Правда.

– Ну так и не начинай сейчас.

– Я что-то не понимаю.

– Вин, ты врешь, желая меня оградить. – (Я молчу.) – Именно так поступает отец.

– Верно, – кивнув, соглашаюсь я.

– И еще, Вин, ты не знаешь, как вести себя со мной.

– Тоже верно.

– Так не надо прикидываться. Мне не нужен отец, тебе не нужна дочь. Поэтому скажи без вранья: почему ты оказался в больнице?

– Трое пытались меня убить.

Если бы она в ужасе отпрянула, меня бы это разочаровало.

Эма подается вперед. Ее глаза – глаза моей матери – вспыхивают.

– Расскажи мне все.

И я рассказываю.

Начинаю со своего нападения на Тедди Лайонса после «Финала четырех» Национальной студенческой спортивной ассоциации и объясняю, почему так поступил. Затем перехожу к убийству Рая Стросса, «Шестерке с Джейн-стрит», обнаруженной картине Вермеера, чемодану с монограммой, дяде Олдричу, Патрише, Хижине ужасов и нападению Трея и Бобби Лайонсов. Я говорю целый час. Эма сидит не шелохнувшись. Должен признаться: сам я плохо умею слушать. Я теряю фокус и через какое-то время начинаю думать о другом. Мне становится скучно, и собеседники видят это по моему лицу. Эма совсем не такая. Она потрясающе умеет слушать. Не знаю, какую часть событий я планировал ей рассказать. Здесь мне хочется быть честным и с ней, и с собой. Но что-то в ее манере слушать, ее глазах и языке тела заставляет меня держаться более открыто, чем я намеревался.

В этом она чем-то похожа на свою мать.

Когда я заканчиваю, Эма спрашивает:

– У тебя есть бумага и то, чем можно писать?

– В письменном столе. А зачем тебе?

Она встает и идет к столу.

– Я хочу, чтобы ты повторил рассказ, а я все подробно запишу. На бумаге это легче воспринимается.

Она выдвигает ящик стола. Увидев блокноты и коробку карандашей № 2, Эма радуется, как ребенок, обнаруживший игрушки.

– Так, чудненько! – Она достает блокнот и три безупречно заточенных карандаша, возвращается к большому столу и останавливается. – Что?

– Ничего.

– А почему ты улыбаешься как придурок?

– Я? Улыбаюсь?

– Вин, прекрати. У меня мурашки по коже.

Мне приходится повторить рассказ. Эма делает заметки, совсем как… вы знаете кто. Заполнив лист, она вырывает его и кладет на стол. Мы забываем о времени. Звонит ее мать. Анджелика напоминает, что время уже позднее и она готова отвезти Эму домой.

– Мам, не сейчас.

– Передай маме, что я сам отвезу тебя домой, – говорю я.

Эма передает мои слова и отключается. Мы продолжаем. Через некоторое время Эма говорит:

– Нам необходим более структурированный план.

– Что ты предлагаешь?

– Давай сначала поговорим про Рая Стросса.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на Эму.

– Что? – спрашивает она.