Я остаюсь под прикрытием теней и веду наблюдение за дверью «Малаки». Я переоделся в спортивные брюки для бега и надел рубашку с капюшоном. Нет, не толстовку с капюшоном – их еще называют «худи», – а именно рубашку. Худи я бы ни за что не надел. В ушах наушники. Плей-лист составлял Кабир. Он включил туда вещи, которые исполняют Мик Милл, Биг Шон и 21 Savage. Где-то год или два назад, перестав морщиться на музыкальные стили, которые не понимал, я постепенно полюбил то, что мы называем рэп и хип-хоп. Знаю: эта музыка, как и бар «Малаки», создавалась не для меня. Но меня притягивает ее подспудный гнев. Меня подкупает искренность отчаянного позерства и бравады исполнителей. Они хотят выглядеть крутыми ребятами, но их потребность в одобрении и эмоциональная неустойчивость просвечивают насквозь. Думаю, они должны знать, что мы понимаем скрытый смысл их усилий.

И сейчас, пока Кэтлин и второй бармен запирают дверь, Мик Милл со стоном признаётся, что не может доверять женщинам из-за проблем личного характера.

Я тебя понимаю, мой беспокойный друг.

Кэтлин прощается с барменом. Он идет в сторону Бродвея, вероятно к станции первого маршрута метро. Кэтлин переходит Колумбус-авеню и направляется по Семьдесят второй улице. Насколько я знаю из собранных Кабиром сведений, живет она на Шестьдесят восьмой, близ Вест-Энд-авеню.

Я следую за ней по другой стороне улицы. Через пару минут она проходит мимо «Дакоты» и сворачивает в Центральный парк. В это время парк практически пуст. Рядом – никого, поэтому дальше идти за ней будет труднее. Рептильный мозг есть у каждого из нас. Представьте ситуацию. Вы женщина и идете по Центральному парку в четыре часа утра. За вами идет мужчина в рубашке с капюшоном. Пусть его рубашка элегантнее и дороже, чем у обычных бегунов, вам до этого нет дела. Вам важно, что он увязался за вами.

Когда она сворачивает на север и выходит на дорожку, окаймляющую водоем, который мы зовем просто озером, я беру западнее и двигаюсь по параллельной дорожке. Мой путь лежит через заросли. На дорожке темно и в такое время суток не слишком-то безопасно. Но, во-первых, я всегда вооружен, а во-вторых, ни один опытный грабитель не станет подкарауливать добычу в столь захолустном уголке парка, где ему пришлось бы ждать днями, неделями и даже месяцами появления тех, кого выгодно ограбить.

Я то и дело теряю Кэтлин из виду, но пока мой замысел удается. Она продолжает идти в северном направлении, к входу в Рэмбл, нетронутый уголок природы на северном берегу озера. Это почти сорок акров охраняемой заповедной территории с извилистыми дорожками, старыми мостиками, разнообразием ландшафта и фауны и так далее. Здесь собираются любители наблюдать за птицами. В менее просвещенные времена Рэмбл служил местом встреч гомосексуалистов. Это было место, где геи, как тогда говорили, «курсировали». Считалось, что здесь у них минимальная вероятность стать жертвами гомофобов, хотя, конечно же, их свидания все равно оставались весьма небезопасным занятием.

Кэтлин останавливается на мосту, который пересекает озеро и ведет вглубь Рэмбла. Лунный свет, отражающийся в воде, очерчивает силуэт Кэтлин. Проходит минута. Она продолжает стоять. Притворяться дальше нет смысла.

Я выхожу на дорожку. Кэтлин слышит мои шаги и поворачивается, ожидая увидеть вовсе не меня.

– Прошу прощения, что разочаровал тебя, – подходя ближе, говорю я.

Кэтлин вздрагивает:

– Постой, я же тебя знаю. – (Я молчу.) – Так это ты шел за мной?

– Да.

– Чего тебе надо?

– Рай Стросс сегодня не придет.

– Кто-кто? – Но я вижу страх в ее глазах. – Не знаю, про кого ты говоришь.

Я подхожу ближе, и теперь она видит мою разочарованную, хмурую физиономию.