— В монастыре не учили никогда не давать неисполнимых клятв?

Александр скривился и сказал с отвращением:

— Они учили меня только страху и ненависти.

Харви хмыкнул, положил на землю седло, снял перевязь и роскошную налатную накидку и спросил:

— Как, хватит сил, чтобы помочь мне стащить кольчугу?

— Попробуем.

Харви присел, вытянул руки, начал извиваться, как змея, вылезающая из старой шкуры. Александр поочередно удерживал рукава, а потом взялся за ворот и помог высвободить голову.

Длинная, ниже колен прочная кольчуга, искусно собранная из многих тысяч мелких прочных стальных колечек, представляла собой огромную ценность для любого воина. Только богатые и удачливые могли позволить себе подобную вещь. Александр знал, что эта великолепная кольчуга некогда принадлежала их отцу и перешла по наследству к Харви, которому предстоял мирской путь, судьба воина. Пока что Александр плохо представлял, как можно сражаться, неся на себе такую тяжесть.

Покраснев и слегка запыхавшись, Харви выпрямился и подхватил драгоценную тяжесть, готовую вот-вот выпасть из рук Александра. Скатывая кольчугу в позвякивающий цилиндрический сверток, он обратился к юноше:

— Кто такой брат Алкмунд?

Александр похолодел, в животе что-то сжалось.

— Так, никто. Монах. А почему ты спрашиваешь?

Харви пожал плечами.

— Ты разговаривал во сне.

— Что я говорил?

— Бог его знает, половина была на латыни. «Кредо» я кое-как понял, а потом ты кого-то упрекал в пренебрежении к обязанностям слуги Господнего. А потом пошла какая-то невнятица насчет скелетов, выходящих из стен, — лоб Харви избороздили морщины. — И вопил нечто об этом брате Алкмунде — мол, жаль, что не убил сразу, а только спустил с лестницы.

Александр проговорил с дрожью в голосе:

— Он — заместитель приора…

— Ну и?

— Захотел испробовать не только монахов, но и послушника, — сказал Александр сдавленным голосом.

Наступила гнетущая тишина. Куском полотна, оторванным от старой рубахи, Харви принялся вытирать коня, а затем спросил:

— А что, ты не мог сказать об этом настоятелю?

— Он хорошо выбрал момент — без свидетелей… И занимал высокое положение — второй человек в монастырской иерархии после приора Жискара, а я уже прослыл отпетым смутьяном. Чьи слова имели бы больше веса?

Какое-то время Харви работал молча, плотно сжав губы, и только после долгой паузы спросил:

— Он к тебе приставал?

— Прямо на лестнице в дортуаре, когда мы шли к заутрене. А перед этим, когда меня выпороли… Он получал удовольствие, чувственное наслаждение, орудуя плетью. — Тело Александра пробила дрожь, будто вновь он ощутил хлесткие частые удары по голой спине и заду и видел перекошенное от сладострастия лицо брата Алкмунда. — Я заехал ему кулаком в глаз, и он покатился по лестнице, но его подхватили двое послушников. Если бы не они, он бы катился донизу и наверняка сломал бы шею. — Александр говорил невыразительно, ровным тихим голосом — возможно, только так можно было удержаться от срыва. — Мне скрутили запястья, избили и бросили в подземелье. Три дня без пищи и воды… Немудрено увидеть пляску скелетов, выскакивающих из стен, когда ощущаешь, что обречен на мучительную смерть…

Харви выпрямился, скомкал тряпку и с глазами, в которых блестели отвращение и ярость, прорычал сквозь зубы:

— Проклятое племя.

— Не все там такие… как брат Алкмунд. Многие — только из страха, он же занимал такое высокое положение.