"Будьте уверены, ваши грехи найдут вас"

Так называлась одна из любимых проповедей ее отца, и Лаура почти слышала его мягкий упрекающий голос. Конечно, отец никогда бы не поверил, что его невинная маленькая девочка способна на больший грех, чем невыученные библейские послания или стянутый из сахарницы кусок сахара за спиной матери. Наверняка, никому из ее родителей не пришло бы в голову, что она может стащить не только сахар, но и мужчину.

Плечи Лауры разом поникли. Было уже слишком поздно признаваться в том, что она натворила, и молить его о прощении. И слишком поздно для того, чтобы стукнуть его по голове подсвечником и отнести обратно в лес, туда, где она нашла его. Хорошо это или плохо, но теперь он принадлежал ей.

— Нас представил мой кузен, — бормотала она, сворачивая направо, чтобы не запнуться за оттоманку. — Семиюродный кузен. Или пятиюродный? — Она потерла ноющие виски, думая, что лучше бы она оставалась в постели и слушала посапывание Лотти.

В лунном свете вырисовывался силуэт старого секретера красного дерева. Скомканный лист бумаги лежал на нем посреди беспорядка письменных принадлежностей, брошенный, но не забытый. Это было письмо, написанное любимицей Стерлинга Харлоу. Сейчас Лаура презирала высокомерного герцога сильнее, чем когда бы то ни было. Ведь это он поставил ее на путь, ведущий к беде.

Покопавшись в темном закутке, она вытащила трутницу, где хранились спички. Она зажгла одну, коснулась ее пламенем края письма и с триумфом стала наблюдать, как бумага скручивается и чернеет.

— Вот тебе, жалкий дьявол, — пробормотала она, поднимая письмо повыше. — Жарься в аду, где тебе самое место.

— "Небеса не бывают так яростны, как бывает любовь, перешедшая в ненависть", — процитировал кто-то за ее спиной. — "Но и в аду нет гнева, сравнимого с гневом отвергнутой женщины". (Уильмя Конгрив, "Невеста в трауре" — прим. переводчика)

Глава 7

И хотя я позволила им забрать тебя у меня, ты всегда оставался в моем сердце…

Услышав этот глубокий и вкрадчивый голос, Лаура резко обернулась, захваченная иррациональным страхом, что богохульством вызвала самого дьявола. Но вместо Принца Тьмы, она увидела своего жениха, который стоял, прислонившись к косяку, и в его золотистых глазах отражались языки пламени, предупреждая, что, возможно, она играет чем-то еще более опасным чем огонь.

Пока на нем было только одеяло, он выглядел как восхитительный дикарь из каких-нибудь джунглей Мадагаскара. В брюках и рубашке он не стал выглядеть более цивилизованным. При отсутствии сюртука и шейного платка, которые могли бы сдерживать его мужскую силу, казалось, что она исходит от него бесконечными волнами. Его золотистые волосы были явно длиннее, чем полагалось по современной моде, и спускались ему до плеч, рубашка была распахнута у ворота. Лаура мельком взглянула ниже, и пожалела, что сделала это. Оленья кожа брюк идеально облегала его мускулистые ноги. Это точно были не "паучьи лапки" тех, кому приходилось набивать брюки опилками, чтобы они выглядели посолиднее.

И не только брюки.

Боль пронзила ей кончики пальцев. Взвизгнув, она уронила тлеющие останки письма и стала затаптывать их.

— Это был последний счет от мясника, — объяснила она, поднимая подол ночной рубашки, чтобы уберечься от рассыпающихся искр. — С ним трудно иметь дело, когда он не получает свои деньги к первому числу месяца.

Жених с живейшим интересом наблюдал за ее неуклюжим танцем.

— Скажи, ты отправляешь к черту всех своих кредиторов или только тех, кто настаивает на выплате?

Не желая отвечать, Лаура сунула в рот обожженные пальцы.

— Дай, я посмотрю твою руку.