Однако кровопролитие пришлось отложить. Мила вдруг осознала, что, как ни пытается, не может пошевелить даже пальцем, которого не ощущает. Впрочем, как и всего тела. Она притихла, прислушиваясь к себе, но никаких признаков наличия у себя земной оболочки не обнаружила. Мила могла думать, поворачивать голову, даже приподнимать ее с подушки, но тело в его физических ощущениях словно отсутствовало. Она собралась с духом и приложила неимоверные усилия, чтобы разглядеть то, что скрывалось от глаз под стареньким лоскутным одеялом, которым была укрыта по самую шею, но бесформенное нагромождение тряпья ничего не прояснило, а многочисленные старания заставить хотя бы руки-ноги реагировать на ее желания ни к чему путному не привели.

После очередной неудачной попытки подняться она со стоном опустила голову на подушку. Хорошо еще, что стонать в состоянии. А говорить? Мила откашлялась, чтобы прочистить горло, и попыталась вымолвить хоть слово. Но язык словно гиря, которую не сдвинуть с места. Значит, говорить она тоже не в состоянии. Это еще одно доказательство: Мила просто спит. Вот и хорошо, а то она уже паниковать начала… Хотя что ж тут хорошего, если ее сон так подозрительно смахивает на явь? О, боже, неужели она попала в аварию!

Мила почувствовала, как закружилась голова. А если теперь она калека! Нет, только не это! Ее охватил такой ужас, что в глазах потемнело, и она мгновенно провалилась в глубокий омут беспамятства…

Очнулась внезапно, как от толчка, и сердце от ужаса сжалось в комок: сон-явь продолжался. Она шевельнулась и поняла, что может двигаться. Осторожно села в кровати, спустив ноги на дощатый пол, и закрыла глаза, ожидая, пока пройдет головокружение.

«Вот сейчас я снова усну и проснусь в своей огромной роскошной кровати с шелковыми простынями, в своей великолепной квартире в самом центре столицы…» – пыталась она уцепиться за последнюю надежду.

«Или не проснешься», – подсказал ошарашенный ум, не менее хозяйки пораженный увиденным.

«Может, без намеков обойдемся?» – вяло думала Мила, а страх уже хозяйничал в душе, рисуя картины одну страшнее другой.

«Обойдешься-обойдешься, – пустился в рассуждения ум. – Наломала дров, а теперь в кусты? Отвечать – кто будет?»

«Какие еще кусты?! – возмутилась Мила. – Давай думай, что теперь делать? Сон это или что – можешь мне ответить?»

«Или что!»

«Это как же понимать?»

«Да как хочешь, так и понимай. Каков вопрос – таков ответ».

«Ты меня с ума сведешь своими дурацкими выходками».

«А чего тебя сводить-то? Ты и так сумасшедшая».

«Заткнись, наконец!»

«Я-то заткнусь, а вот что будешь делать ты?» – не унимался ум.

«Уж как-нибудь обойдусь без твоего ехидства».

«Ну-ну! Никак, на подсознание надеешься?» – ревниво поинтересовался он.

«Надеюсь! А теперь умолкни, без тебя обойдусь».

«Да ты уже давно без меня обходишься: зачем дуре ум-то?»

Нет, этот паршивец своей самоуверенностью и пренебрежительно-снисходительным отношением к ней когда-нибудь точно ее доконает. Мила открыла глаза и, осознав, что для подъема сил пока недостаточно, снова прилегла.

Вдруг она услышала, как кто-то вошел в соседнюю комнату, осторожно, словно крадучись, приблизился к двери и теперь стоял за ней, словно прислушиваясь.