— Очнулся… Очнулся!

— Вот чудо-то… Истинное чудо.

— Да-а, довелось узреть…

Голоса монахов слышались как сквозь вату. Что узреть? Марк открыл глаза. Он лежал в келье, на своей койке. Над ним склонился настоятель. За ними чуть поодаль толпились послушники и монахи… Но Марк видел только глаза старца, устремленные на него с радостью и сочувствием. Глаза «видящего».

— Отец Антоний? — он не узнал своего голоса. — Что со мной?

— Все хорошо, сын мой, хорошо…

Оказывается, старец все это время держал его за руку. Чувства возвращались не сразу. Только теперь Марк ощутил слабое пожатие сухих прохладных пальцев.

— …хорошо, только вот крест твой еще тяжелее, чем я думал, сын мой.

За спинами монахов возникла некая суматоха, что было очень странно для этих тихих, покойных стен.

— Лекарь вот… — проговорил кто-то.

— Не нужен ему лекарь. Не нужен. Оставьте нас одних, — кротко попросил старец.

Все, в том числе и лекарь, в возбуждении и растерянности покинули келью. Дверь за ними закрылась.

Марк приподнялся с тонкой подушки. Он не чувствовал себя больным, только в душе что-то билось испуганной птицей, мешая дышать.

— Слушай меня, сын мой, — заговорил старец, накрыв другой рукой руку Марка. — Тяжел твой крест, но прекрасен. Если вынесешь его, если не обронишь… то в Царствии Небесном будешь у самого престола Господня стоять.

— Почему? Что случилось?

— Теперь тебе в мир нужно, — говорил старец, будто не слыша вопроса. — Не здесь твое место… Не здесь.

— А где?!

Старец задумался, глядя на Марка с улыбкой грустной и тревожной, потом покачал головой.

— Тебе решать. Только тебе, и решение будет не простым, очень не простым…

— Но… что со мной было? Я… летал?! Что за свет я видел?!

— Ты видел свет от своих крыльев.

— Что?

— Я не много об этом знаю, — сокрушенно сказал старец. — И уж никак не чаял узреть на своем веку… ангела.

— Ангела?!

Марк резко сел на постели. Прищурился, недоверчиво вглядываясь в пегие, как перец с солью, волосы старца, в его выцветшие глаза.

— Не много я могу тебе поведать об этом, сын мой. Но, что знаю — расскажу… А ты слушай.

Марк слушал и не верил. Не мог поверить разумом в то, что слышит. Хотя душой, ликуя, уже знал, что все правда, все так и есть! Слова этого человека, невероятные и простые одновременно, подняли такую бурю в сердце Марка, что он почти не воспринимал окончание его рассказа. Опомнился, лишь, когда отец Антоний, грустно посмотрев в глаза послушника и положив ему на пылающий лоб прохладную ладонь, сказал:

— Будь осторожен, сын мой. В выборе твоем — подвиг есть, но есть и… Ну, да ладно. Храни Господь…

…Весь следующий день он провел, не выходя из кельи под предлогом, что болен и потрясен. Все обитатели скита ходили взбудораженные случившимся, история быстро обрастала подробностями и легендами. Впрочем, Марку уединение было на руку. Только вот очень трудно было дождаться ночи. И он молился.

Только когда луна сверкающим шаром закружилась над верхушками елей, Марк позволил себе подняться с колен. Несколько раз подходил к двери. Прислонялся пылающим сухим лбом к прохладному дереву, но каждый раз, щелкнув пальцами, возвращался обратно к окну и смотрел на далекий лес, словно стремясь перелететь через монастырскую ограду. И сам себя уговаривал — еще не пора… терпение… терпение… терпение…

Глубокой ночью, нарушая устав, Марк тихо скользнул в дальнюю келью, где так и остался жить чудик Витек.