После смерти отца не нужно было спешить, чтобы успеть захватить того между репетицией и спектаклем.

– Вы боитесь новых общественных катаклизмов? – рассеянно поинтересовался Марк, разглядывая иллюстрации пятиклассников к гоголевским «Вечерам на хуторе…»

Илья Семенович захлопнул журнал и протяжно вздохнул:

– Я боюсь, что мои внуки погибнут от холода. Им нужна зимняя одежда, по крайней мере старшему. Не может же он ходить в моем пальто! Ему тринадцать лет, он уже два раза влюблялся.

– О! – заинтересовался Марк. – И чем дело кончилось?

– А чем могло оно кончиться? Одна девочка уехала, потому что ее папа – военный, а их почему-то вечно швыряют с одного места на другое. Будто нельзя готовиться к войне, не бегая по всей России!

– А вторая?

– О, вторая! Эта заявила, что ей стыдно пройти с ним по улице, потому что он одет как голодранец. «А что? – сказал я ему. – Ты и есть голодранец. И я голодранец. Иначе и быть не может, ведь кругом одни разбойники. И твой папа – разбойник». Это я не вам, Марк, это я внуку так сказал. Теперь он ходит молчком и бессовестно мерзнет в курточке, у которой рукава ему чуть не до локтя.

– А он не обиделся, что вы так сказали про его отца? – осторожно спросил Марк, тщательно складывая рисунки.

– А почему он должен обижаться? Мои мальчики прекрасно знают, что их настоящий папа – это я, потому что я и люблю их, и кормлю, а не тот разбойник.

– Наверное, настоящим отцом может стать и совершенно посторонний человек? – Он выжидающе поглядел на учителя, но старик был занят мыслями о своих внуках.

– Я запретил ей просить помощи у этого разбойника, – пробормотал он, невидяще глядя на Марка.

Внезапно Марк подскочил и заговорил с несвойственным ему жаром:

– Послушайте, ему тринадцать лет? Значит, он меньше меня? Ниже ростом?

– О да, значительно ниже!

– Выходит, ему подойдет моя прошлогодняя одежда! Я очень вытянулся за этот год, мне все стало мало. Я вас очень прошу, возьмите внуку. Только не подумайте чего-нибудь…

«И побольше простодушия в глазах», – подсказал невидимый знаток, хотя Марк и сам знал, как вести эту роль. Он давно научился играть невинного еврейского юношу с честным взором. Это был почти библейский образ, но даже он не мог затмить для старого учителя его сопливых внучат.

Руки старика беспокойно забегали по столу, передвигая с места на место журнал, стопку тетрадей и детские рисунки. У него смешно задергался нос, выдавая крайнюю степень волнения. Марк даже мысленно не улыбнулся. Он был из тех артистов, кто честно и до конца входит в образ.

– Но это как-то неловко, – забормотал Илья Семенович, не решаясь поднять на мальчика печальные глаза. – Что скажет ваша матушка? И что скажут другие ученики?

Марк наклонился и вкрадчиво спросил, понизив голос:

– А зачем им знать? Разве вы или я собираемся кричать об этом на всю школу? И что здесь особенного? У меня нет ни младших братьев, ни племянников. У единственной маминой сестры – шестилетняя дочь, ей моя одежда не подойдет. Что мне с ней делать? Вы же не думаете, что я или мама пойдем торговать? Нет, Илья Семенович, я предлагаю вам от чистого сердца. Приходите к нам в гости, мама будет очень рада.

– Но вы должны сначала переговорить с ней, – испуганно остановил его учитель. – Может, у нее свои планы… Обещайте мне, Марк, что если мама будет против, то вы немедленно предупредите меня.

– Конечно, конечно! – весело заверил Марк, отступая к двери.