– В детстве мне тоже приходилось обедать в школьной столовой, – виновато сказала Светлана Сергеевна и дважды нервно шмыгнула носом. Была у нее такая привычка, за которую она частенько получала замечания от мужа.

– Ну… – нерешительно протянул Марк. – Тогда ведь были другие времена.

– Какие – другие? Садись за стол.

– Социализм, голод…

– Дурак ты, мой дорогой, – добродушно отозвалась мать, раскладывая пышный омлет. – Какой голод? Это были семидесятые годы. Или ты думаешь, что твоя мать – ровесница революции?

– Нет, но… Мам, ты же знаешь, я не люблю историю! Там куда ни ткни – то борьба с космополитизмом, то дело врачей, то жидомасонский заговор…

– Ну и? – не поняла Светлана Сергеевна. – Что было, то было, куда от этого денешься?

Марк упрямо наклонил голову:

– А я не желаю ничего об этом знать! И не хочу, чтобы весь класс косился на нас с Милкой Гуревич…

– О боже! – простонала мать, откинувшись на высокую спинку стула. – И ты еще мучаешься из-за такой глупости?

– Я не мучаюсь!

– Мучаешься, ты это ясно дал понять. Но, Марик, какой же ты еврей? Так только, одним боком.

– И одного достаточно.

– Достаточно для чего?

– Чтобы все меня ненавидели. Они говорят, что Илья Семенович не имеет права преподавать русскую литературу.

– Да ну? Когда мы познакомились с твоим отцом, он играл шукшинского мужика, и ничего.

– Может, это тебе казалось, что ничего?

– Давай не будем вести такие разговоры с утра пораньше? – миролюбиво предложила мать. – Ты говорил, что у вас сегодня контрольная по информатике? Ты так настраиваешься на победу?

Марк вяло поковырял яичную массу.

– Да разве непременно нужна победа?

– А тебя устроило бы поражение?

– А что в этом страшного? Разве ты вышла за отца лишь потому, что он был самым талантливым и удачливым? А если бы его держали на вторых ролях?

Ему давно хотелось задать этот вопрос, хотя Марк не особенно рассчитывал услышать правду.

– Если б Лева был вечно вторым, я могла бы просто не обратить на него внимания. Он-то меня не заметил…

– Прости, мам. – Он вскочил и виновато уткнулся ей в шею.

– Ну что ты! Запомни, в нашей с отцом жизни не было ничего такого, что я считала бы нужным скрывать от тебя.

«Она не знает о его стихах». – У Марка кольнуло в груди, и, наспех поблагодарив мать, он бросился к себе в комнату, нашел отцовский черновик и спрятал его в сумку, заложив учебниками.

По дороге в школу Марк заметил, что в одном из дворов уже жгут опавшие листья, и, подбежав к костру, быстро сунул тетрадку в огонь.

– Все, мой Великий Артист, – выдохнул он, зябко пряча подбородок в теплый шарф. – Догорает твоя тайная любовь. Теперь никто не узнает…

Он внезапно почувствовал себя добрым покровителем несчастной, заблудшей и все еще прекрасной дамы. По глупости она совершила грех, но кого бес не путает? Марк был уверен, что больше его мать и думать не посмеет о какой бы то ни было торговле.

Недолгое облегчение вновь налилось свинцовой тяжестью, когда в школьном коридоре Марк столкнулся со старым учителем, и тот, обрадовавшись, едва не раскланялся. Марк стремительно отвернулся и поспешил укрыться в классе. Едва не сбитая им с ног Мила Гуревич смерила его внимательным взглядом, но ничего не сказала.

«Чертов старик!»

С трудом Марк дотянул контрольную до конца.