Катя задумалась. Она плохо помнила мать Ермолаева. Ей почему-то казалось, что он избегает женщину, о которой много и восторженно говорит. Кажется, все то время, пока они жили вместе, Никита каждый день собирался пойти к матери и сообщал об этом чуть ли не каждому, но так ни разу и не сходил.

– Может, ты хочешь кофе? – спохватившись, спросил Никита, но она покачала головой.

– Я уже пила сегодня… Муж приносит мне каждое утро в постель. Он замечательный! Он ни разу не повысил на меня голос. А помнишь, как ты швырял в меня книги и чуть не разбил голову? Знаешь, он очень добрый и сильный, он ничего не боится! Ему не страшно ложиться вечером в постель, он делает это с удовольствием, как и все остальное. Жизнь доставляет ему радость просто сама по себе. Он не мучает ни себя, ни других. И он… И он не пишет стихов!

Никита внимательно смотрел на нее, не кивая против обыкновения и не пытаясь возразить. Когда она умолкла, он отложил сигарету, присел перед ней и осторожно провел длинным узловатым пальцем по ее щеке.

– Ты больше не любишь меня? – жалобно спросила Катя, забыв, как пять минут назад жаждала освободиться от этой любви.

– Катя, – грустно протянул Ермолаев, любуясь, как сквозь паутину ее волос расцветает забытое солнце. – Как я могу не любить тебя? Ты сделала из меня поэта.

– А ты хотел бы…

– Ты ведь сама этого не хочешь.

– Глупо, зачем я пришла? – пробормотала она и порывисто прижала к груди его вытянутую некрасивую голову.

Никита поднял лицо и чуть коснулся ее губ.

– Я отпускаю тебе все грехи, – прошептал он с грустной улыбкой. – Ты за этим пришла? Можешь жить спокойно – я не держу на тебя зла. И ты не напрасно пришла.

– Откуда ты знаешь эти стихи? – резко спросила Катя, сильно сжав ладонями его голову.

– Их написал твой племянник. – Никита с недоумением прищурился. – А что такое?

– Марк?! Но этого не может быть!

– Почему? Это слишком хорошо для него или слишком плохо?

– Я… Я не могу тебе объяснить! О господи, Ник, мне пора бежать.

– Да, да, конечно. – Он поспешно поднялся и пошел вслед за ней к двери.

Уже взявшись за измазанную засохшей краской дверную ручку, Катя сказала, не оборачиваясь:

– А знаешь, Париж – он ведь совсем серый…

– Я всегда это знал, – невозмутимо отозвался Никита.

* * *

Можно было бродить под звездами и бормотать стихи, погода позволяла. Свои ли, чужие, какая разница?

«Я точно такая же часть отца, как и эти вирши, – рассуждал Марк, шагая по малолюдному проспекту. – Значит, мы в равной степени принадлежим друг другу».

Когда-то по вечерам этот проспект был залит электрическим светом, и желтые, в бордовых ободках фасады домов отражали его, сохраняя краски уснувшего солнца. Но в последние годы тьма оживилась, и цепочки огней на крышах гасли одна за другой.

«Скоро мы будем бродить как слепцы – на ощупь», – сказал Бахтин незадолго до смерти.

Задумавшись, Марк и не заметил, как свернул с проспекта во двор и вышел на тихую улочку, показавшуюся ему знакомой. Растерянно огляделся, и его пронзило ужасом: из восстановленной витрины на него глядел ясноглазый манекен, одетый точно так же, как несколько дней назад. Время перетасовало настоящее и прошлое, и тот вечер исчез, будто его и не было. Ничего не произошло, и никто не догадывается, почему какой-то нищий старик умирает в реанимации.

Заставив себя оторвать взгляд от сияющих злорадством глаз манекена, Марк пошел прочь, сперва с трудом передвигая ноги, но с каждой секундой ускоряя шаг.