– Вы уже вошли.

– Я хотел поговорить с тобой.

– Да ну? А я-то думал: что вы со мной намерены сделать?

– Если я стал для тебя причиной каких-то неприятных переживаний…

– То что? – быстро перебил Марк, непроизвольно подавшись вперед, и Ермолаев вдруг растерялся: действительно, что?

– Мне очень жаль, – пробормотал он ненавистную фразу и едва не скрипнул зубами.

– А-а, – безразлично протянул Марк.

Он по-прежнему сидел на ковре, как на цветастом островке, на который у Ермолаева не было допуска, и никто не приглашал его пересечь сероватую ворсистую границу.

– Любишь «Агату Кристи»? – спросил Никита, изнемогая от злости на себя. – Я в семнадцать лет увлекался Бодлером.

– «Цветы зла», – отозвался Марк. – По большому счету это одно и то же, вам не кажется?

– Тебе нравится ненавидеть меня, Марк? За что?

– Кто говорит о ненависти? Я не знаком с нею. Если только ненависть не есть простое отсутствие любви. Катя не любит вас, – мстительно добавил он, поднимая потемневшие глаза. – Она никогда не уйдет от мужа. Знаете, он какой? Веселый, открытый… Ей нужен именно такой человек.

– Я знаю, – кивнул Ермолаев. – Может, потому я и пришел к тебе.

Мелькнувший в глазах мальчика ужас лучше любых слов сказал Никите, что его опять поняли превратно. Он звонко хлопнул себя по лбу и рассмеялся: «Я настоящий болван, правда?»

Продолжая смеяться, Ермолаев вышел из комнаты и, оказавшись на лестничной площадке, тщательно прикрыл за собой дверь.

* * *

А бабье лето все-таки пришло. Застало врасплох, внезапно распахнув бескрайней синевы небо, так что все ахнули: неужели это оно было вчера тяжелым, разбухшим и давило на затылок, словно подсевшая кепка?! Теперь все кругом казалось переполненным пространством: чудом сохранившиеся на синем глянце штрихи облаков; блестящие омытой кожицей, освободившиеся от лишней листвы, но еще не обнищавшие деревья; длинные улицы, манящие сухостью асфальта и теплой желтизной газонов. Хотелось немедленно надеть легкие туфли без каблуков и пуститься в прощальное перед зимой путешествие по городу.

«А почему бы и нет?» – Катя поцеловала вернувшегося поздно вечером мужа, и он сразу открыл глаза.

Армия отучила его опускаться в потаенные глубины сна, где, по Катиному убеждению, и хранилось главное наслаждение. Полубодрствование мужа вызывало у нее сочувствие, но в этом было и свое преимущество: пока она окольными путями пробиралась к пробуждению, Володя успевал принести ей кофе и разбудить дочку. Обжигающая горечь приводила Катю в чувство, и когда на дне оставался лишь темный полукруг, она уже чувствовала себя человеком.

Но сегодня ей удалось проснуться раньше Володи. Проснуться так, будто и не спала: просто открыла глаза и сразу увидела пробивающийся с краю портьеры ослепительный утренний свет. Она вбирала неожиданную улыбку осени и чувствовала себя счастливой. Кате давно было известно, что счастье не подсчитывает – все ли у тебя есть для того, чтобы оно свершилось? Оно приходит внезапно и тихо поселяется в твоей душе, как первое утро бабьего лета, как вдохновение, как любовь…

Катя лежала не шевелясь и наслаждалась скрытым от всех ликованием. Ей вдруг вспомнилось, как совсем недавно, в августе, они с Володей ушли от всех за город (только редкая рощица отделяла их от последних домов) и на заросшей белым клевером полянке, прогретой таким же неудержимым в своей щедрости солнцем, прижались друг к другу нагими телами. Суетливые муравьи перебегали по их коже, окропляя ее щекотливыми мурашками.