Как он и ожидал, друг рванулся к нему с вытаращенными от распиравшей его преданности глазами. Марку вдруг стало скучно. Все слишком удавалось, все вовремя оказывались под рукой, никто не говорил ему «нет».

– А не проведать ли нам Милочку Гуревич? – вяло предложил он, чувствуя себя обязанным продолжить игру. – Чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она ведь тоже не славянка, насколько мне известно.

– Уже поздно… А что, ты действительно за нее волнуешься?

– Голос крови… Тебе этого не понять.

– Она была бы на седьмом небе, если б узнала!

Марк насторожился:

– Что ты хочешь сказать?

– Да она же в тебя – по уши! Ты что… и не подозревал?

– Она? В меня? – недоверчиво спросил Марк. – Ты думаешь, это возможно?

– А чего ж тут такого? Ты у нас первый красавчик!

– Прекрати! – поморщился Марк.

Он не выносил, когда говорили о его внешности.

– Так ты и в самом деле потащишься сейчас к ней?

– А тебе-то что за дело? Иди домой, мама с папой ждут.

И, не простившись, Марк быстро зашагал прочь. Никто не попался ему навстречу, в их городе не любили гулять после захода солнца. А оно с каждым днем скрывалось все раньше…

Поравнявшись с унылым ларьком, похожим на своих собратьев до последней карамельки, он остановился и оглядел слабо освещенные полки. Теперь водку продавали в пластмассовых стаканчиках, освобождая страждущих от необходимости искать и второго, и третьего… Каждый все сильнее стремился к одиночеству.

Марк никогда не напивался с горя и не знал: поможет ли это? Иногда они с приятелями тайком покупали вино, и после первого же стакана его скручивало от настолько непристойного желания, что он торопился сунуть голову под кран. Сейчас же все в нем клокотало и рвалось наружу, и трудно было представить, будто там найдется местечко хотя бы для самого крошечного желания. Его тянуло, как в прошлый раз, вдребезги разнести стекло, насладившись паническим обвальным звоном, но ларек был чересчур мал, и в сердцевине его бледнело чье-то лицо. Марк не решился разглядывать. Он достал деньги и обменял их на мягкий, ласково булькающий стаканчик.

– Жвачки возьми, чтоб не воняло, – охотно посоветовал продавец, и Марк увидел, что тот не старше его самого.

Он послушно добавил денег и зажал в другой руке скользкий кубик. Привычно поблагодарив, Марк тут же решил, что этого делать не стоило – его «спасибо» не увеличило продавцу выручку, а больше его ничто не могло волновать.

Свернув в чужой двор, Марк хотел было устроиться в маленькой избушке на курьих ножках, но оттуда пахнуло так, что он слетел с узких ступенек, едва не подвернув ногу.

«Она любит этот город! – с горечью вспомнил он. – Врет она все… Все врет! А про щенка так и недорассказала… Значит, спихнула кому-нибудь этого уродца или все же оставила у ветеринара. И Ермолаева так же бросила… Все любят здоровых и сильных!»

Он зубами откупорил водку и, задержав дыхание, жадно выпил. Подождав, сунул в рот жвачку и, стряхнув ладонью влагу, сел на куцую жердочку качелей. Нога непослушно проскользнула, когда он оттолкнулся от земли. Тогда Марк со злостью пихнул железную опору. Размытая луна укоризненно качнулась и окатила его холодным отчаянием. Он едва не упал, когда уткнулся в ладони лицом и застонал, тревожа пустынную тишину двора: «Что же я наделал? Что я…»

* * *

Приняв отрезвляющий холодный душ, Марк половину ночи учил стихи, потому что казалось немыслимым читать их на конкурсе по бумажке. Память редко подводила его, и он решил немного помочь ей, настроившись на романтический лад.