Оглядываться и хоть как-то реагировать на затык нет возможности – все внимание на лакомую цель. Заходим на нее «с хвоста». Штурман приник к прицелу, в одной руке расчетчик, в другой карандаш, губы шевелятся, кривятся – что-то выговаривает сам себе.

Не отрываясь от прицела, дает мне команду отмашкой в нужную сторону левой ладонью и тут же показывает на пальцах, на сколько градусов довернуть. Потом спохватывается и дублирует команду голосом. Слетались мы экипажем, с полузнака-полужеста друг друга начинаем понимать…

Встаю на боевой, замираю на курсе. И только сейчас осознаю, что кормовой пулемет вновь продолжает свою песню. Только уже другим голосом, не «максимовским». «Мадсен» подключился.

– Готовность! – и штурман поднимает руку. – Сброс! – падает вниз ладонь.

И я дублирую команду, ору во весь голос, перекрикивая и рев моторов, и грохот пулемета за спиной.

Оглядывается назад Смолин, сидит в таком положении какое-то время. Уходят бочки.

– Есть накрытие! – довольный доклад штурмана проливается елеем на сердце.

– Бомбы сброшены! – повторяет доклад инженер (невозмутимо, как всегда), разворачивается, смотрит на меня и поправляется. – Бочки сброшены.

Закрываем люки и начинаем виражить в попытках сбросить хвост. Без груза совсем другое дело! Можно и повертеться. Только вот что-то противника у нас прибавилось! Пора удирать-уходить…

А уходить некуда. Зажали со всех сторон, даже сверху придавили. В грузовой кабине светлые лучики из пулевых пробоин солнечными нитями паутину плетут – продырявили нам аппарат крестовые.

Чихнул четвертый мотор, задымил, полетели щепки из расколотого удачной очередью противника винта – пришлось экстренно выключать двигатель. Вибрация-то сразу пошла такая, что челюсть нижнюю не удержать было. Огненной вспышкой окутался подобравшийся слишком близко очередной «Альбатрос», скрылся где-то за нашим хвостом. И отшатнулись в разные стороны вражеские самолеты. Отошли, отступили, словно по команде, но не отстали, держатся в отдалении. Да сколько же у них топлива? Глянул на часы, а времени-то прошло всего ничего, от силы минут двенадцать-пятнадцать с начала боя.

– Связь с Брусиловым есть? – кричу за спину и тут же получаю утвердительный ответ. – Передавай. В полосе пролета наблюдаем значительное скопление живой силы и артиллерии противника. Железнодорожная станция забита составами. Ведем воздушный бой с немецкими самолетами. Штурман, дай ему координаты места!

И дальше мне снова становится жарко. Выше нас расплываются белые пушистые облачка…

– Шрапнель! – ухожу в сторону Карпат со снижением. Выше ну никак нельзя, да и не получится на трех-то моторах. – Штурман! Курс к Брусилову?

– Сто десять!

Стискиваю зубы и выкручиваю на указанный курс. И натыкаюсь на очередной разрыв. Грохот и треск, самолет вздрагивает, жалобно стонет, но летит. Не дают нам шанса вернуться к своим. Иду к горам, прямо на самолеты с крестами!

– Все целы?

– Маяковского ранило! – кричит из грузовой кабины Лебедев.

– Семен! – кошусь вниз, и казак поднимает голову от прицела носового «максима». – Забирай свою шайтан-машину и дуй в грузовую. И пристегнуться там не забудь!

– Командир! Расходный третьего двигателя пробит! – доклад Смолина заставляет только чертыхнуться.

– Тяни до последнего!

А истребители противника так и кружат неподалеку.