– Вырастешь, – поймешь. Власть – сладкое слово.

– Ты его меньше слушай, Синица, – вмешался в разговор Чиквасов. – Он у нас большой фантазер. Брехать – не пахать.

– Пошел к черту, Чико, – лениво отмахнулся цыган. – Мужики, кто хочет позвонить сусликам?

Желающих не оказалось и Маноло, слегка пошатываясь, направился куда-то вглубь бара.

Мухаметшин, который больше слушал, чем говорил, растянул тонкие злые губы в ехидной ухмылке.

В разговорах не принимал участие лишь Фундуклеев. Детина, косая сажень в плечах, занимался тем, что сметал со стола все подряд. Он жевал, не переставая.

Тем временем народу в баре прибавилось. За окнами уже сгустились сумерки, и молодежь – та, у которой были деньги, заработанные и праведным, и неправедным путем – потянулась в злачные места коротать скучный зимний вечер.

Музыка заиграла громче, и три или четыре пары начали топтаться на свободном месте. Остальные посматривали в их сторону с вялым интересом, но составить компанию танцующим не торопились.

Мухаметшин откровенно нудился. Его не интересовал пьяный треп приятелей. Сам он выпил тоже немало, но был почти трезв. Круглые черные глазки Мухаметшина рыскали по бару, выискивая симпатичных представительниц слабого пола.

Наконец он наметил достойный объект, встал и подошел к одному из столиков. Там сидели три девушки и два парня явно бандитской наружности.

– Мадмуазель, я вас приглашаю, – сказал Мухаметшин, обращаясь к одной из девушек. – Пойдем, киска, потанцуем.

Он демонстративно игнорировал парней, которые при его приближении насторожились.

Девушка робко посмотрела на парня, сидевшего рядом, и, заметив, что он нахмурился, отрицательно покрутила головой.

– Не робей, пойдем, – настаивал Мухаметшин, дергая ее за рукав.

– Отлипни, фраер, – тихо, с угрозой сказал один из парней.

Он был коротко пострижен, белобрыс, а его руки сплошь покрывали наколки.

– А я не с тобой базлаю, парнишка, – ответил ему Мухаметшин.

И хищно ухмыльнулся.

– Сиди спокойно и жуй, – бросил он небрежно.

Мухаметшин явно нарывался на скандал.

– Кончай чмырить. Вали отсюда по-хорошему, – сказал приятель белобрысого.

Он привстал, угрожающе сверля татарина серыми лихими глазами.

Он был нескладен, угловат и имел изъян – "заячью" губу, которую неудачно пытался замаскировать жиденькими усиками.

– А то что? – поинтересовался Мухаметшин.

Татарин спокойно выдержал взгляд парня, продолжая нагло ухмыляться.

– Клиент не понимает… – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал белобрысый. – Придется снять слепок.

Он резко встал и боднул головой – чтобы словно нечаянно ударить Мухаметшина в подбородок.

Но белобрысый просчитался. Секундой раньше татарин схватил со стола бутылку водки и точным молниеносным ударом по голове свалил его на пол.

– Наших бьют! – крикнул Мухаметшин, чтобы привлечь к себе внимание приятелей.

И тут же он получил удар в скулу, от которого улетел на соседний столик. Раздался треск, столик сломался, и на пол посыпались бутылки, стаканы, тарелки…

Мухаметшин, по-кошачьи извернувшись, вскочил на ноги, но второй удар парня с "заячьей" губой снова бросил его на пол.

Третий раз парень ударить не успел: кулак Фундуклеева опустился ему на макушку, и противник Мухаметшина, подкатив глаза под лоб, потерял сознание.

И завертелась пьяная кабацкая драка с нечленораздельными воплями, битьем посуды и матерщиной.

За парней вступились их приятели, затем в драку ввязались те, которым досталось нечаянно, и наконец в кучу малую бросились охранники бара – чтобы разнять дерущихся.