— Неужели же нам так необходимо жариться и пылиться на этих шумных торговых рядах? — Изабелла сидела на стуле, откинувшись назад, в платье белого шелка со светло-коричневым рисунком. В тон ему были серьги с камнем того же цвета. Она зевнула, прикрывая рот рукой. — Я думаю, это так скучно.

— А Рослин бы хотелось посмотреть на восточный базар, — сказал Тристан, взглянув на Изабеллу. — Ты знаешь, если ты вот так будешь сидеть, развалившись, и ничего не делать, то ты растолстеешь со временем.

— Растолстею?! Только подумайте! Как ты посмел такое сказать?

Он осмелился. Темные глаза загадочно наблюдали за Изабеллой, которая соскочила со стула и схватила широкополую шляпу.

— Тогда, давайте, пойдем сейчас же! — И она с явным неодобрением посмотрела на Рослин.

Рослин перехватила этот ее взгляд, но ей было все равно. Всем мил не будешь, а то, что она нравится Тристану, с лихвой перекрывало нелюбовь к ней Изабеллы и Дуэйна.

Эти двое шли впереди по широкой лестнице из неровных ступенек. Рослин с Тристаном шла за ними, любуясь переливчатым блеском воды, яхтами и пальмами, видневшимися в проеме арок. Среди узких улочек с домами, окруженными высокими стенами, которые вели к центру базара, они очень скоро потеряли из вида Дуэйна и Изабеллу.

Улицы петляли, то там, то тут, переходя в шумные переулки, проходы расходились и снова сходились — в этом лабиринте приезжему не составляло никакого труда потеряться.

На узкой лестнице в ряд стоят корзины с цветами — мимоза, гвоздики, розы, лилии весело поглядывают на проходящих, пока их не сморит полуденный зной. В коробах, устланных травой, словно на больших щитах, лежали апельсины, золотистые дыни, гранаты, иногда разрезанные в форме сердца — все это покрывалось пылью, поднимаемой шаркающей по земле толпой.

Кругом происходило что-то, достойное внимания, как например, справа бородатый писарь писал письма под диктовку женщин. На некоторых из низ были надеты бурки , через прорези на вас смотрели с особым очарованием темно-карие восточные глаза.

— Не находишь ли ты, что эти женщины загадочны? — с улыбкой посмотрела на Тристана Рослин. В базарной толчее он шел совсем близко от нее, кончиками пальцев касаясь ее руки. — Должно быть, мужчину интригуют эти сурьмяные глаза и крашенные хной пальцы.

Он улыбнулся ей в ответ, и она снова подумала о том, какой же он милый.

— Вы, белые женщины, меня привлекаете гораздо больше, — сказал он. — А знаешь ли ты, что сделало с твоими волосами африканское солнце?

— Они выгорели, — легкомысленно ответила Рослин.

— Ну, нет, — запротестовал Тристан. — Оно их позолотило. В этих брюках ты похожа на афинского мальчика-раба, и должен тебе сказать, ты просто очаровательна. — Неожиданно он крепко сжал ее руку. — Но сегодня вечером ты наденешь платье, и мы будем танцевать, не так ли?

Она кивнула, не глядя на него, а сердце учащенно забилось, так как Рослин вспомнила о данном себе обещании отправиться на озеро сегодняшней ночью.

О, эти волнующие запахи базара! Свешивающаяся из корзин зеленая мята, порошки трав и смеси пряностей. Хна на подносах — веселая и радостная косметика Востока!

Арабский кофе с примесью ванили, козлятина на вертеле, теплый хлеб. Проходя мимо парфюмерной лавки, она почувствовала терпкие запахи амбры и мускуса.

Тристан остановился, он хотел купить ей флакон духов с каким-нибудь экзотическим запахом, но, смеясь, Рослин отказалась, говоря, что она женщина совсем другого типа. Их взгляды встретились, и Тристан посмотрел на ее губы.

— Ты еще совсем дитя, — и он позволил ей увлечь себя туда, где была лавка тканей.