— Над тобой в школе тоже издевались, — сказала она ему приглушенным тоном, вспомнив, что Бардалф часто приходил домой в разорванной одежде, с синяками и ссадинами. Он всегда признавался тетушке Берте, что опять подрался, но никогда не жаловался, не просил ее заступиться за него. И вдруг в один день преследования его прекратились. — Но что же произошло потом? Почему к тебе вдруг перестали приставать?

— Я не хотел, чтобы в наши разборки вмешивались взрослые, — спокойно ответил он. — Но это был способ, который я выбрал сам, чтобы покончить с издевательствами над собой. У других могут быть другие способы. Общего решения этой проблемы, с которой сталкиваются многие подростки, не бывает. Иные дети не в состоянии справиться с ней одни, без посторонней помощи… Энди, если ты считаешь, что должен из жертвы превратиться в победителя, тогда действуй, придумай что-то. Найди свой способ борьбы.

Бардалф — умный мужчина, он находит такие нужные слова, подумала Дженнифер, когда увидела, как встрепенулся и оживился ее сын. И вдруг ей пришла в голову мысль, что этот мужчина может помочь Энди, научить его тому, чего не в состоянии дать она. И ведь сейчас, в эти минуты он и в самом деле помогает ему. Хотя бы вот таким разумным советом. Он как бы участвует в их повседневных делах, заботится о ее сыне, а значит, и о ней!

— Сколько дней вы… ты еще пробудешь в отеле? — спросил его осмелевший Энди, перейдя вдруг с ним на ты.

Дженнифер уловила в голосе сына грустные нотки. Он явно получал удовольствие от мужской компании. И неожиданно она почувствовала себя посторонней в их обществе и ужасно одинокой.

— Нисколько, — последовал быстрый ответ Бардалфа. — Переберусь в особняк сегодня же.

— Классно!

Она метнула в Бардалфа беглый взгляд и сразу заметила, что он смотрит на нее с насмешкой. У нее будто что-то кольнуло в паху. Легкие спазмы на миг стянули мышцы и тут же отпустили их. Но это не причинило ей никакой боли. Наоборот: она испытала настоящее, хотя и мгновенное наслаждение. Закусив нижнюю губу, она с трудом стала вслушиваться в слова, которые произносил Бардалф, продолжая беседу с Энди:

— Да… Мне было двенадцать, когда я впервые появился в Монтрозе.

— Тебе понравилось здесь? — нетерпеливым тоном спросил Энди.

— Я возненавидел тетушку Берту, но городок мне понравился, — с полным откровением выдал Бардалф.

— Почему возненавидел? — хихикнул подросток.

— С сожалением должен констатировать, что Берта оказалась коровой, которая не соображала ни бельмеса. Она была строгой женщиной без всякого чувства юмора и считала, что детей не следует ни замечать, ни слышать. По ее убеждению, дети должны были выскакивать из чрева своих матерей уже подготовленными взрослыми людьми, имеющими научную степень по строжайшему соблюдению тишины и безропотному послушанию.

— Бардалф! Ты что себе позволяешь? — упрекнула его Дженнифер в то время, как ее сын улыбался и смотрел на него во все глаза.

— Я даже сейчас могу слышать ее голос, будто мы виделись с ней только вчера, — сквозь зубы процедил Бардалф. — Ее излюбленным словечком было «нельзя», язык у нее всегда источал змеиный яд, а когда она что-нибудь произносила, ее скулы двигались, как челюсти у акулы.

Энди рассмеялся, сраженный откровенностью рассказчика, и с удовольствием повторил его похвальные слова о Монтрозе.

— Да, город мне сразу понравился, — сказал Бардалф и на мгновение задумался; потом добавил: — И прилегающие к нему места тоже… Они такие свободные, распахнутые, первозданные! Великолепные пейзажи. Когда попадаешь в эти места из того тесного мира, в котором привык обитать каждый день, сразу будто оказываешься в каком-то ином, огромном и неведомом пространстве, и жизнь моментально приобретает другие измерения, другой размах.