Ли молчала. Не было таких слов, которые она могла сказать. Она устремила взгляд в сад, на деревья, утопающие в тени, нечетко вырисовывающиеся в темноте. Она сжимала перила, радуясь этой твердой опоре, не дающей ногам подкоситься, и слушала шелест ветра, играющего с листвой.

Внезапный взрыв смеха привлек внимание Ли к дому, к Александру, стоящему перед ней и глядящему на нее так, словно она горгона Медуза со змеями вместо волос.

Грудь болела, а горло жгло. Ли прерывисто вздохнула.

– Поскольку ты всегда был моим самым дорогим другом, я прощу тебе резкие слова. А теперь, я думаю, тебе лучше уйти, пока мы не причинили друг другу еще больше боли.

Прошло несколько долгих, напряженных мгновений, прежде чем он резко развернулся и исчез в ночи. Ли закрыла глаза, потирая пальцами лоб. Всю жизнь, сколько Ли себя помнила, они были друзьями. Матери познакомили их, когда они были еще маленькими. Даже после того, как ее мама умерла, перед лицом растущей отцовской враждебности у Ли всегда была безмолвная поддержка Александра.

А теперь он ненавидит ее. Ей хотелось плакать. Хотелось опуститься на пол и заплакать как ребенок, но слезы были заперты внутри, там, где и должны оставаться.

Ночное небо простиралось над головой, звезды неясно вырисовывались на полуночном гобелене. Но Ли не видела ничего, кроме бездонных глубин глаз Ричарда, их загадочной, преследующей ее тьмы.

Согласится ли он на ее план? А почему бы и нет? Он ведь не хотел жениться на ней. Нет, она должна благодарить вероломство своего отца за те муки, которые вот-вот падут на ее голову, и за те скорбные складки, которые залегли у рта Александра.

– Ли, вы здесь? – Лорд Джеффри вышел на террасу, держа по стакану в каждой руке. Он улыбался непринужденной, искренней улыбкой неотразимо обаятельного джентльмена, и Ли не могла не почувствовать к нему симпатию. – Я принес вам лимонад.

Ли даже удалось улыбнуться, а потом рассмеяться над его игривым подшучиванием, так, словно она была счастлива. Словно ее сердце не разрывалось на части. Словно самый дорогой друг не возненавидел ее. Словно мужчина, которого она любит, в этот момент не беседует в бальном зале с другой женщиной. Словно не собирается освободить его.

* * *

Ричард нашел ее на террасе. Золотистые локоны поблескивали в свете факелов, она стояла в обрамлении полуночного неба рядом с Джеффри.

Она чуть наклонила голову в сторону ветерка и закрыла глаза. Таинственная улыбка играла у нее на губах, как будто Ли предавалась приятным мечтам – или замышляла побег.

Джеффри пробормотал что-то ей на ухо, и она рассмеялась.

Этот простой звук, который, казалось, воспарил над музыкальными аккордами, плывущими из бального зала, полностью окутал Ричарда, и он уже не мог сказать, вина или желание сжимает его внутренности. Он заставлял ее дрожать от страха, потом от желания, но еще ни разу не рассмешил ее.

Он прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди и позволил себе полюбоваться ею – своей женой, черт побери.

Привыкнет ли он когда-нибудь к этому слову?

Впервые он видит ее спокойной и расслабленной. Роскошный золотой шелк волос струится по плечам, вызывая нестерпимое, до зуда, желание намотать их на запястья, погрузить пальцы в локоны, удерживая ее для поцелуя.

Господи, помоги, он же должен ненавидеть ее. Она дочь его врага, но Ричард обнаружил, что не может ненавидеть. Как не может отрицать свое растущее восхищение. Разве она плачет и причитает? Нет, она держит голову высоко и идет в будущее храбро и уверенно.

Оказавшись перед лицом высшего света, разве она испугалась и лишилась чувств? Нет, она решительно вошла в бальный зал и бросила им всем вызов: «Ну давайте, осудите меня, если посмеете!»

Она прекрасна, прекраснее всех известных ему женщин, но именно глаза сражают его своей глубиной, своей выразительной честностью, которая, казалось, проявляется во всех ее эмоциях.