|
Он вез в политотдел дивизии месячный отчет о политико-воспитательной работе и, поскольку был уверен в положительной оценке проделанного, самочувствие у него было превосходное. День выдался жаркий, и потому даже самый неприятный отрезок пути — переход Риони вброд — лишь на несколько минут пригасил приподнятое настроение. Перед самым въездом в город Никите встретилась свадебная процессия. Жених и невеста в строгих национальных одеждах торжественно катили в празднично разукрашенной пролетке. Вокруг нее лихо гарцевали, то подъезжая вплотную, то удаляясь на тридцать-сорок аршин, молодые джигиты. Никита спешился, взял лошадь под уздцы, пошел следом за толпой мужчин, женщин, детей, сопровождавших молодых. К нему подошел седоусый крепыш в длинной белой черкеске и в белой, лихо заломленной папахе.
— Здравствуй, дорогой, — сказал он, придерживая рукой кинжал, висевший на тонком ремне. — Я, троюродный дядя невесты, приглашаю тебя за наш стол. Дорогим гостем будешь! — Я на службе… — протянул было Никита, но крепыш мягко взял у него узду: — Делу время, потехе час — есть такая русская пословица? Хорошая пословица, верная. Он коротко бросил что-то по-грузински, и мгновенно два молодца подхватили Никиту под руки. Тем временем вся процессия остановилась перед скромным одноэтажным домом. Во дворе квадратной буквой «О» были расставлены столы, на которых уже стояли бутыли с вином и блюда со снедью. Около мест, которые должны были занять старейшины и тамада, прямо на земле лежало несколько наполненных винных мехов. Никиту церемонно усадили меж двух столетних мужей. Они не говорили по-русски, но приветливо улыбались, показывая два ряда замечательно белых зубов, и похлопывали красного солдата по плечу. Отец жениха подал ему с поклоном двухлитровый рог, оправленный червленым серебром. Поставить рог так, чтобы не пролилось вино, было нельзя, и Никита вынужден был все время держать его в руках. С очередным тостом он отхлебывал немножко из рога, стараясь не обращать внимания на увещевания тамады, сухонького юркого старика с лицом, похожим на печеное яблочко, и острым взглядом ярко-синих глаз. «Добрый дяденька, — думал про него Никита. — Нiби-то я котрий-небудь п'яниця, чтобы всю эту каюрину опрокинуть себе в рот». Когда поднялся во весь свой богатырский рост прибывший с небольшим опозданием молодой розовощекий батюшка, один из молодцов, усадивших Никиту за стол, наполнил его рог до самого серебряного ободка. Батюшка говорил долго, умело играя тембром своего мощного баса и вдохновенно жестикулируя, то смежая веки, то распахивая большие светло-серые глаза. Закончив свою речь, он разгладил степенно усы и одним духом опорожнил рог, который был самым большим за всем столом. Затем нашел взглядом Никиту и что-то весело проговорил. Никита сделал, как и после каждого тоста до того, два небольших глотка, но к нему тотчас повернулся его сосед слева и неожиданно заговорил по-русски: «Генацвале, этот тост священный, его надо пить до дна». — «Почему?» — несмело поинтересовался Никита. — Потому что батоно Афанасий сказал: «Браки совершаются на небесах». Старик смотрел строго, поднял руку, и весь стол затих в напряженном ожидании. — Если хочешь счастья и долгих лет молодоженам — выпьешь. Никита поднялся на ноги и, как ему казалось, убедительно воскликнул: — Религия — опиум для народа! При чем здесь небеса? Попы дурачили нас сотни лет. Советская держава принесла полную свободу. Хай живе дружба усих людин! Он опять сделал два глотка, но все, кто был за столом, вскочили и захлопали в ладоши, что-то при этом выкрикивая. «Так и у нас на свадьбе кричат «Пей до дна!» — успел еще, словно оправдываясь, подумать Никита. И — эх, была не была! — стал пить «до дна»… Нет, он не рухнул без памяти под стол, не стал слишком веселым или, напротив, агрессивным. |
