|
Та и другая, без принуждения, по велению сердца, по зову инстинкта, выработанному миллионами поколений, — «Защити дитя свое!» — прошли через ужасы войны. И как факел, светящий при всех невзгодах, горестях, потерях, пронесли свою любовь к отцу своих детей — такую разную, такую трудную, такую горестно-счастливую. Элис закрыла глаза и внезапно ощутила, что ее окутала волна тепла и света: она увидела бескрайний летний цветущий луг, усеянный цветами. Здесь были и весенние, и летние, и осенние, и даже круглогодичные виды. Скрытные незабудки и застенчивые ландыши, страстные георгины и гордые розы, нежные орхидеи и незаметные лютики, заносчивые астры и строгие гладиолусы, шумливый ирис и ласковые анютины глазки, царственный лотос и смиренный подснежник — ковер был предельно пестрым и удивительно гармоничным. Миллионы запахов — пьянящих, сладостных, резко дурманящих, обволакивающих негой, сулящих неземную истому — переплетались, смешивались в воздухе. «Господи! — изумилась Элис. — Это же женская суть человечества. Прекрасная в своей извечной жертвенной готовности продолжения жизни и при всем нескончаемом личностном многообразии единая, как вселенская Великая Мать…»
— Полдвенадцатого?! — Элис легко поднялась, взяла сумочку. — Бегу, бегу. Засиделась. Как забавно говорят в России: «Дорогие гости! А не надоели ли вам хозяева?» — Как-как? — Сильвия вытерла еще не просохшие слезы, засмеялась. — И правда, забавно. Сейчас я позвоню дежурному дипломату, он тебя отправит на посольской машине. — Нет-нет! — запротестовала Элис. — Я отлично доберусь сама. Она собиралась заехать к Сергею, и неизбежный «хвост» за машиной французского посольства был ей ни к чему. Конечно, на Лубянке прекрасно знают об их отношениях с Сергеем. Однако зачем лишний раз размахивать перед мордой быка красной тряпкой? Метрах в тридцати от въезда в посольский двор Элис увидела одинокую «Победу» с глядевшим в ночную темь зеленым глазком. — Свободны? — радуясь удаче, спросила она шофера. Молодой парень молча ее разглядывал. — Куда едем? — наконец спросил он. — На Кировскую. — Не доедем. Бензина в обрез до заправки дотянуть. Элис посмотрела на пустынную Якиманку. — Ладно, плачу, — сказала она, открывая дверцу и садясь на заднее сиденье. — Поехали за бензином, потом меня отвезете. Шофер словно только и ждал этого. Машина рванула с места и помчалась к Крымскому мосту. — Вы счетчик забыли включить, — подсказала, улыбаясь рассеянности шофера, Элис. — Точно! — Он лихо щелкнул никелированным рычажком. Пояснил: — Это я на радостях, что холостого пробега не будет. Миновали Зубовскую, Смоленскую. — Где же ваша заправка? — поинтересовалась Элис. — У Белорусского? — Нет, — возразил он. — Почти приехали. Щас. Элис достала пачку «Кэмела», взяла сигарету, нашарила в сумочке зажигалку, но так и не закурила. Промелькнуло знакомое здание Союза писателей, машина с визгом свернула направо и уперлась в ворота в стене углового особняка. — Здесь заправка?! Ворота распахнулись, машина въехала в просторный двор. Шофер исчез. Дверцу распахнул высокий плечистый военный. — В чем дело? — стараясь сохранять спокойствие, спросила Элис. — Мисс Элис, доброй ночи! — Военный нагнулся, поднес зажженную спичку. — Вас ждут. Машинально она прикурила. При свете, падавшем от лампочки над подъездом и из окон, разглядела: полковник, кант тот самый, темно-синий. — В чем дело? — повторила она, придав своему тону жесткость. |
