Дэви ошарашенно смотрел ему вслед:

– Неужели все знают, что мы сегодня идем на преступление?

– Джефф не знает. Мы стараемся не вовлекать его в наши дела, ведь нам может понадобиться адвокат.

– Рад это слышать, – съехидничал Дэви, выходя на автостоянку. – Вам следовало бы поставить здесь фонари.

– Для этого нужны деньги. Дай мне хотя бы расплатиться с Саймоном за краску. А ведь есть еще и закладная!

Они сели в машину.

– Ах да, закладная! Это и есть та самая идеальная жизнь, которую я испохабил?

– Ладно, прости. Ты не виноват ни в чем. И во всем.

– Я не…

– До твоего появления я не осознавала, насколько несчастлива. Только все ниже склоняла голову и продолжала идти. И тут ты хватаешь меня в шкафу, и мне приходится признать, что я не только жалкая мазилка, но еще и в постели ничего не стою.

– «Ничего не стою» – это твои слова. Не мои. И я готов всему тебя научить, – вызвался Дэви.

Тильда повернула к нему голову:

– Я рада, что ты отремонтировал галерею.

– Знаю.

– Она такая красивая… куда красивее, чем в моих воспоминаниях. И когда я увидела все то, что нарисовала тогда, мне вдруг захотелось рисовать снова. Что-то настоящее. Это дает ощущение счастья. А когда ты уедешь, все это тоже уйдет, потому что сами мы этого не вытянем. Нет ни времени, ни… – Тильда махнула рукой. – Ни куража. Не то, что у моего отца. Гвенни вернется к кроссвордам, Надин – к погоне за карьерой, а я – к фрескам. Так что спасибо за то, что вернул галерею, но ты разрушил мою жизнь.

– Знаю, – повторил Дэви.

– Ничего ты не знаешь.

– Я знаю, что ты – большой художник. Что ненавидишь рисовать фрески. Что любишь свою семью. Что ужасно злишься за что-то на своего отца. И что галерея – это твое и только твое. Я знаю тебя.

Тильда задохнулась от неожиданности.

– Не настолько, как тебе кажется, – нашлась она, глядя в окно. – Ну так мы едем или остаемся?

Дэви завел мотор.

– Учти, там будут шкафы, Вилма. Так что держи себя в руках.

– Да, и еще одно, – вспомнила Тильда.

– Что именно?

– Если сегодня что-то пойдет не так, я остаюсь. Ни за какие коврижки не покину тебя. И не смей выпихивать меня из двери. Сегодня мы работаем вместе. И только вместе.

– Согласен, – кивнул Дэви, немного помолчав. – Но это в последний раз. Сегодня все будет кончено.

– И слава Богу. Едем.

Гвен не находила себе места. При виде Мейсона ей хотелось плакать.

«Такой славный человек. Может, попросить Форда пришить его?»

Нет, так шутить грешно, однако было бы неплохо, если бы кто-нибудь огрел его по голове, потому что сейчас он собственноручно гробил всю затею с показом. И как бы она ни противилась возрождению галереи, все же не могла не желать успеха собственной семье и особенно младшей дочери.

Мейсон тем временем убеждал растерянную женщину, решившую купить комод, расписанный оранжевыми зебрами, что это прекрасное вложение средств.

– Предметы искусства постоянно дорожают, – распространялся он, и Гвен, поспешно обойдя стойку, взяла его за руку.

– Мейсон, дорогой… – начала она.

– Пожалуй, я немного подожду, – пробормотала женщина, отступая. – Можно погладить собачку?

– Конечно, – с готовностью кивнула Гвен. Мейсон покачал головой.