– Ну не все было таким уж кошмаром, – запротестовала Тильда.

Гвен вздернула подбородок:

– Ты станешь учить своих детей рисовать?

– Обязательно. Но не подделывать картины. С этим покончено. Я была последней.

– Значит, ты снова уедешь, – решила Гвен.

– Ни за что. Я остаюсь. Это одна из многих вещей, которые Дэви сделал для меня. Вернул галерею. Мы сможем работать по-новому. И я хочу начать писать картины. Свои картины. Постараюсь брать заказы на фрески поближе к дому. Я хочу жить здесь.

– А я – нет. Хочу уехать.

– Уехать? Что же, это твое право.

– Я провела здесь тридцать пять лет.

– Самое время сменить обстановку.

– Я вернусь.

– Все в порядке, мама. Правда, все хорошо, – убежденно сказала Тильда.

– Правда, я еще не знаю, куда отправлюсь.

– Наверное, туда, где есть яхты и корабли.

– Яхты – все равно что Гомер, – вздохнула Гвен. – Нереальны. Реально это.

Она улыбнулась женщине, державшей в руке картину, и Тильда неприлично вытаращила на покупательницу глаза, разглядев, что это такое.

– Мы продаем Финстерс? – шепнула она матери.

– Не мы, а Майкл. Я всего лишь беру деньги. Эти Демпси способны продать даже прошлогодний снег.

– И не говори, – покачала головой Тильда, но вдруг вспомнила, что последняя Скарлет осталась у Дэви. – Я пойду. Поговорим завтра.

– Лучше не надо, – отказалась Гвен и выбила чек на Финстерс.

Дэви пересек белое гулкое пространство полупустого подвала. Настроение было прекрасным, и даже его мнение об этом мире в целом, несомненно, улучшилось. Сняв покрывало с кровати, он полюбовался картинами. Пять холстов, шестой у него.

Дэви вынул последний из конверта, прислонил к стене, а рядом выстроил остальные. Один длинный ряд работ Скарлет Ходж. Настоящее чудо.

Он отступил, любуясь полотнами. Коровы, цветы, бабочки, русалки, танцоры и городской пейзаж.

Присмотревшись, Дэви понял, что все они словно бы составляли определенную последовательность. Коровы перетекали в цветы, которые взмывали в воздух бабочками. Из общего ряда выпадал только пейзаж, которому следовало быть в начале.

Он поднял картину, чтобы перенести на нужное место, и замер.

Дом Гуднайтов.

Перед глазами пронеслась вся мебель, которую он передвинул за последнюю неделю. Свет и радость, исходившие от трех рисунков, внезапно сосредоточились в картинах Скарлет.

– Ты меня дурачишь, – сказал он вслух и поставил картину в начале ряда, наблюдая, как город переходит в деревню, море, ночное небо. Как же он сразу не заметил? Как же не понял, что все это рисовала Тильда?

Дэви почти рухнул на кровать.

«О Боже! Она мошенница и лгунья. Она водила меня за нос добрые две недели».

Никогда еще он не хотел ее сильнее.

Услышав шаги Тильды на лестнице, Дэви приподнялся, но тут же снова сел. И когда Тильда вошла, все в той же истрепанной китайской куртке, блестя огромными глазами за выпуклыми линзами очков, с крохотными рожками-завитками, стоявшими дыбом на голове, у него захватило дух.

Она хотела что-то сказать, но увидела поставленные в ряд картины и поднесла руку ко рту.

– Привет, Скарлет! – бросил ей Дэви.

А Клеа в этот момент тоже было не до веселья.

Во-первых, Мейсон совершенно не обращал на нее внимания.