|
И, видимо, очень тосковал. Над его рабочим столом висела в рамке фотография. Любительская, правда. Тебе тогда года не было. Голы- шок, кверху попкой. А глаза — стариковские. Как теперь. Они не изменились. Он говорил с тобой. Часто брал это фото в руки. По стеклу увидел. Так что жил ты в его душе прочно. Не зря и квартиру именно тебе завещал. Он любил тебя. Моя мать сказала, что нашла его дневник. Обычно его ведут очень одинокие и несчастные люди. Она обещала принести. Из него ты многое узнаешь об отце. И, возможно, о матери. Кстати, дневник лежал на виду — на книжной полке. Так что, придя в квартиру, ты обязательно его увидел бы и прочел. На это было рассчитано.
— А от чего он умер? — Рак у него был. И он об этом знал. Работал на военном предприятии, где получил облучение. Заболел. Больше года пытались его спасти. Но не получилось. Он лишь последние полгода был на пенсии. До этого как-то крепился, работал. Но потом сдали силы, и человек слег. Его часто навещали. Но, как рассказали соседи, умер он дома, тихо, никто ничего не заподозрил. Но пришли его друзья, долго стучали в двери, никто не открывал. Когда взломали и вошли, увидели покойного. Он лежал на полу возле окна. Следов мучений не было. Лицо спокойное. Словно с радостью из жизни ушел. На столе лист бумаги. На нем покойный пытался что-то написать. Но руки уже отказались повиноваться. Из жутких каракулей с трудом разобрали два слова: «Я прошу…» Кого и о чем? Что имелось в виду, никто не узнал его последней воли. Хотел простить, проститься или попросить о чем, только ему известно. Но с тем он и ушел… — Жаль, что я его не знал при жизни, — вздохнул Сергей и спросил: — А фотографии его есть? — Имеется так, с какой сделан портрет на памятник. Честно говоря, я не любитель копаться в чужих альбомах. Это удел женщин. Я попросил мать, когда она разберется на новом месте, ни одного письма и фотографии не выбрасывать. Все класть в одно место — в сумку или в чемодан. И сюда потом привезти. Мы с тобой на досуге этим архивом займемся. — А почему он не завел себе тетку? — На это нам дневник ответит. Хотя я и без того понимаю, почему остался один. — Ну, почему? — Сынок! После твоей матери нужно быть слишком смелым человеком, чтобы снова рисковать! На это способен один из тысячи. После нее любой, даже самый отчаянный, даст себе зарок не только в этой, а и в последующих десяти жизнях никогда, даже под угрозой мучений и страданий, ничего общего не иметь с женщинами, не подходить к ним ближе, чем на пушечный выстрел! Не удивляйся, я все перенес на собственной шкуре и знаю, что говорю. Да и соседи тоже обронили, мол, жил он очень скучно. И если бы не телевизор и магнитола, наверное, разучился бы разговаривать. — А как же друзья? Если они у него были, почему стал одиноким? Хотя… Я с родительницей был сиротой… — Нет, ты неправильно понял, сын! Есть другое одиночество. Когда человек и в толпе, и в большой семье, и среди друзей остается один. Это — моральное одиночество. Оно самое больное и страшное. У тебя были твои друзья мальчишки, бомжи и даже я — пусть немного, но скрашивал твое одиночество. У него не было отдушины. Но и это я лишь предполагаю. — Мне тоже это знакомо. Когда я ушел от вас из-за бабки Вали, мне казалось, что жить уже не стоит. Все равно я всем на свете чужой! Меня променяли на теплицу. Она — своя! Она — кормит. А я только ем. Вот и отвернулись. — Ты не прав, Сергей! — Подожди! Я хочу сказать правду! Я хотел умереть! Я звал смерть! Хотел замерзнуть, простыть, окоченеть. А тут шофер… Потом Фаина Ивановна. Знаешь, это не я сам, это она заставила меня выжить. Она чужая. Но родней родительницы. Мы с нею долго говорили вечером. |
