— Извини, забыл, — с невинным видом спрашивал он. — Как ты говоришь, твоя фамилия? Подберёзкина?

— Подосинкина! — злилась Соня.

— Громче говори, не расслышал. Подсосновкина?

— Сейчас стукну! Больно!

— А… вспомнил, Подпоганкина!

Девчонка обиженно надулась, и молчала целых полчаса, так что Ерёмину пришлось ещё и извиняться.

К мельнице они вышли, как и обещала Соня, часа через три. Лес закончился, и за широким лугом с густой травой, Сергей увидел на холме деревянное здание с двумя огромными лопастями, напоминавшими гигантскую букву «х». К нёму вёл широкий проезжий тракт, в стороне, на небольшом распаханном поле работали несколько женщин, пропалывая грядки, а на лугу паслась лошадь. Увидев путников, шагающих через покос к мельнице, женщины выпрямились, напряженно вглядываясь: кого это из леса принесло? Одеты они были странно, не так как в городе: светлые платки, обвитые вокруг головы и длинные безрукавные платья с наплечьями и пояском. Соня ещё издали помахала им: мол, свои идут. А, подойдя, поздоровалась и начала расспрашивать о делах. Женщины охотно отвечали, искоса поглядывая на Ерёмина: что за фрукт такой? Сам же он с любопытством разглядывал и самих женщин, смущая их своими взглядами, и необычные орудия труда у них в руках: длинные палки с плоской металлической полосой внизу. Вскоре появился и хозяин: подъехал на телеге, запряжённой лошадью. Был он лет на десять постарше Ерёмина, с проседью в иссиня-угольных волосах, худощав лицом, сутуловат, но с крепкими жилистыми руками и цепким внимательным взглядом.

— Дядька Стас, а мы вам веснянок насобирали, — сообщила Соня и, подняв завязанный узлом плащ, в который за неимением корзины, они складывали грибы, водрузила его на телегу. Развязала аккуратно рукава, переложила на телегу собранное и, стряхнув плащ от листьев и грибных крошек, протянула Ерёмину.

— Спутника-то своего представь, балаболка, — сурово произнёс мельник, поправляя длинный суконный кафтан халатного покроя. — Ни здрасте тебе, ни до свидания. А вы чего встали, рты раззявили? — прикрикнул он на женщин. — Работы мало?

Женщины послушно принялись пропалывать огород, а Ерёмин, опережая Соню, шагнул к телеге и протянул руку:

— Ерёмин, — представился он. — Сергей. Из города на ферму идём.

Протянул, да так и застыл, не зная, что делать дальше: мельник на предложение обменяться рукопожатием не ответил. Сергей от такого приёма смутился, убрал руку.

— Из города, значит, — глядя на Ерёмина, но обращаясь к Соне, констатировал мельник. — Бают, по дороге там чечухи объявились. Не встренули случаем?

— Ограбили они нас, — кивнула Соня, и принялась подробно и горячо рассказывать про чечухов. Не забыла и спутника своего похвалить: мол, это он и вывих вправил, и через Овражину вывел. Мельник слушал внимательно, кивая головой и изредка переспрашивая, уточняя детали. Подозрительность слегка оставила его, но руки так и не подал, ограничился именем:

— Станислав, — буркнул, глядя на Сергея. — Меня Станислав кличут, на «и» ударение, а то — женщины мои.

— У него их четыре, — вставила Соня.

— Пять, — поправил мельник.

И совсем оттаял, даже пошутил неуклюже:

— Подрастай, балаболка, одно местечко для тебя держу.

Соня сострила в ответ дерзко, по-взрослому, но мельник не обиделся — лишь хохотнул громко, а Ерёмин натянул на себя такую же, как шутка, неуклюжую улыбку. С удивлением отметив, что ревнует к словам неотёсанного невежливого иззвена. Впрочем, тут же решил, что ревность совершенно ни при чём.