— В задницу твою логику. Она делает все настолько гадким и безрадостным, что и жить не хочется.

Грегордиан тут же резко потянул меня за запястья, вынуждая снова сесть.

— В этом вопросе у тебя нет права голоса, и я тебе об этом уже говорил неоднократно! — он хмурился и позволил отчетливо прорезаться гневным ноткам, но меня сейчас не так легко напугать.

— Ага, я помню. Сидеть-стоять-лежать и не сметь умереть без разрешения, — фыркнула я и подняла глаза к потолку. Иногда это было просто невыносимо — смотреть на него и желать одновременно исцеловать это обветренное лицо и выцарапать его глаза.

— Именно так, Эдна, — надавил Грегордиан голосом. — А теперь я намерен тебя вылечить, и ты не станешь бороться и примешь мою энергию.

— Зачем? — пожимаю я плечами. — Все и так до завтра заживет!

— Заживет. Но ты нужна мне на ужине уже сегодня. — Естественно, мелкий инцидент не повод менять план мероприятий, Аня. — Поэтому просто расслабься и прими, что даю.

Ага, это еще один из принципов построения этих «неотношений» между нами. Все, что получаю, должно исходить от него и отвергнуть предложенное нельзя.

— Ладно, — смирилась я. — Я все равно дико устала с тобой бороться!

Да и смысл упорствовать сейчас? Я что, хочу продлить собственные неудобство и боль?

— Ну так не делай этого больше. Какой смысл вести заведомо проигрышное противостояние, точно зная, что силы до такой степени не равны? — Несмотря на, казалось бы, прежний властный тон мне чудятся совершенно невозможные уговаривающие интонации.

Как будто это может быть реально.

— Для меня он есть! Пока сопротивляюсь, не ощущаю себя окончательно сломанной тобой!

— Глупость! — небрежно отмахивается Грегордиан. — Это называется отвергать очевидное! Тебе не выстоять против меня, Эдна! Я ведь даже как противника тебя не воспринимаю! Иначе стер бы в порошок давным-давно.

— Если это так, то почему ты все время пытаешься меня согнуть?

Выражение его лица становиться цинично-похотливым, и деспот проходится по моему телу этим своим взглядом-прелюдией, от которого я начитаю отчетливо слышать каждый удар собственного ускоряющегося пульса.

— Ну, может, потому что ты мне нравишься стоящей на коленях или перегнутой через любой предмет мебели, выстанывающей мое имя, — он плотно обхватывает мои запястья и, наклонившись вперед, прижимается лицом между грудями, трется губами, и мое тело тут же откликается теплом и мягким тянущим спазмом глубоко внутри. — Но подумай о другом. Если ты не борешься, то я и не ломаю! Попробуй научиться принимать, что даю, без сопротивления и откровеннее говорить о своих желаниях. И может тогда ты начнешь все чаще получать именно то, что хочешь ты.

Он шумно выдохнул прямо мне в кожу, снова почти неразличимо пробормотал что-то вроде «делюсь добровольно», и я ощутила приникающую боль и ожог, словно его дыхание просочилось сквозь мою кожу и плоть и потекло внутрь. В первое мгновенье сжалась, отвергая это вторжение. Голубоватое свечение стало расползаться на моей коже, будто натыкаясь на препятствие, и от этого жжение стало сильнее. Но потом я взяла себя в руки. Что если я, правда, попробую? Сама, добровольно. Приму его в своем теле еще и таким образом. Всего один раз.

Зажмурив глаза, я мысленно словно убрала заслон, препятствующий его агрессивно прокладывающей себе дорогу энергии попасть внутрь. И это снова был шок. Не так, как первый раз, когда я вообще не знала, чего ожидать, да и, честно сказать, вообще прощалась с жизнью. Это было как на мгновенье бухнуться с головой в воду, которая обжигает каждую твою клетку изнутри и снаружи, вот только ты не понимаешь жаром или холодом.